Два рассказа И.-Л.Переца в переводе Владимира Вайсблата (1882-1944)
Автором переводов рассказов классика еврейской литературы И.-Л.Переца (1852-1915), которые мы теперь публикуем, является Владимир Наумович Вайсблат (его псевдонимы - Александр Гер и В.Белолистов).
Владимир (Вольф) Вайсблат, сын известного религиозного деятеля, Главного раввина Киева Нохума Я.Вайсблата (1864-1925), родился в местечке Малин (тогда Киевской губ.) в 1882 году.
Живя с 1890 года в Киеве, Вайсблат экстерном заканчивает 8-ю киевскую гимназию и выезжает в Германию, где поступает в Гейдельбергский университет.
После возвращения в Россию, Вайсблат публикует свои статьи по искусству и литературе в петербургских журналах «Русский библиофил», «Апполон», в киевских журналах своего друга Василия Кульженко – «Искусство и печатное дело» и др.
В 1910-17 годах он был составителем (под пс. В.Белолистов) очень популярных в России сборников «Чтец-Декламатор», в 1913 году (под псевдонимом Александр Гер) им была составлена (вместе с актером и режиссером А.Адашевым ) «Театральная хрестоматия», предисловие к которой написал известный режиссер и актер МХТ Н.Попов, а помощь в работе оказали К.Станиславский и знаменитый русский актер В.Давыдов…
Обращение Владимира Вайсблата к театру не было случайным: он увлекся театром еще в студенческие годы в Германии, там же он познакомился с выдающимся немецким актером и режиссером Максом Рейнхардтом, крупным художником и сценографом немецкого музыкального театра Эмилем Преториусом, о творчестве которого Вайсблат позже, в 1912 году, опубликовал статью в журнале «Искусство в Южной России».
Еще в 1906-1908 годах в своих статьях в петербургской еврейской газете «Дер Фрайнд» (которую редактировал известный публицист Саул Гинзбург) Вайсблат поддержал идею Шолом-Алейхема о создании «еврейского художественного театра», чем обратил на себя внимание писателя.
Шолом-Алейхем написал молодому литератору, так завязалась переписка, которая существовала до самой смерти великого писателя.
Кроме этого, Шолом-Алейхем, когда бывал в Киеве, заходил в хлебосольный дом главного киевского раввина, отца В.Вайсблата, в котором часто собирались деятели культуры, врачи, адвокаты.
Именно на таких встречах пришла идея составить том произведений современных еврейских авторов, за что взялся В.Вайсблат.
В одном из писем Шолом-Алейхем пишет В.Вайсблату, что он, собирается в Одессу для встречи и совместных выступлений с крупнейшими еврейскими литераторами и зовет туда Вайсблата: «Белосток, 3.06.1908 г. Уважаемый и любезный Вайсблат. Нам видеться необходимо, и для этого один лишь благоприятный момент. Это 8-го, воскресенье, в Одессе, на вечере, где соберутся Абрамович, Бялик, Фруг, Аш, и Ваш покорный слуга. Меня прямо вырвали, заставили туда поехать – и я дал слово. Пропало. Тем более я должен с Вами видеться, п.ч. в Варшаве сделали предложение, которое должно и Вас заинтересовать, т.е. интересы перекрещиваются… Приезжайте в Одессу! Ваш Ш.-Алейхем».
На встрече в Одессе с живыми классиками Вайсблат отобрал необходимые произведения, которые и были включены в вышедший в том же 1908 году в Киеве «Еврейский Альманах», в том числе, произведения И-Л.Переца, Шолом-Алейхема, М.Мойхер-Сфорима, Х.Н.Бялика, Ш.Аша, Д.Пинского, а также пьеса самого В.Вайсблата «К солнцу», которую вскоре поставили в киевском театре Соловцова…
Немного позже, в начале 1910-х годов, В.Вайсблат, будучи признанным в России специалистом по немецкому языку, выпустивший немецко-русский и русско-немецкий словари, был в 1914 году былназначен в комиссариат Русского отдела первой Международной выставки печатного дела и графики в Лейпциге (Bugra).
Сохранились интересная переписка В.Вайсблата с известнейшим российским коллекционером и историком искусства Павлом Эттингером, в котором он описывает все злоключения по организации русского павильона на этой выставке.
Когда же началась Первая мировая война, Вайсблат вместе с другими российскими подданными, находившимися в Германии, был интернирован в Данию, где подружился с датским писателем Мартином Андерсеном-Нексе.
После возвращения в Россию в 1917 году, В.Вайсблат становится активным участником культурной жизни Киева: одним из основателей Госиздата Украины, Украинского научного института книговедения, издателем многих украинских художественных и литературных журналов послереволюционного десятилетия.
О широте интересов В.Вайсблата свидетельствует круг его знакомых, среди которых деятели еврейской, русской и украинской культуры – Шолом-Алейхем, Н.Бялик, А.Бенуа, С.Маковский, Г.Нейгауз, А.Экстер, В.Асмус, Г.Нарбут, М.Грушевский, П.Эттингер, С.Ефремов, М.Бажан, М.Рыльский и другие.
В 1920 году Вайсблат, вместе с выдающимся украинским поэтом и литературоведом Николаем Зеровым переводит на украинский язык и издает в 1920 году «Народные рассказы» И.-Л.Переца. Жена Н.Зерова - Софья Федоровна так вспоминала то время: «…Тогда частым гостем стал у нас Владимир Наумович Вайсблат (псевдоним его был Александр Гер). Простой в общении, милый человек, с которым интересно было поговорить. Вместе с Зеровым они переводили рассказы Переца. Николай Константинович еврейского языка не знал, и работали они так: Владимир Наумович переводил дословно с еврейского на русский, а Николай Константинович тут же с русского на украинский…».
Книга вышла тиражом 10 000 экземпляром, выдержала еще одно переиздание в 1921 году. Критика с восторгом приняла переводы рассказов И.-Л.Переца: «Семь народных рассказов-легенд. Каждый из них как диамант в ожерелье. При большой краткости –огромная содержательность, красота, художественность. Автор учит, что наивысшей мерой человека есть долг, забота о ближнем и не рабство, а вечное тяготение к свободе, к лучшему, новой жизни. Перевод в полном смысле великолепен» (Киев, «Красная Армия», № 267 от 30 декабря 1921 г.).
«Евреи составляют значительную часть населения Украины. Везде и всегда приходится нам иметь с ними отношения, однако мы как-то не думали познакомиться с ними поближе. Народ, который одним из первых появился на фоне всемирной истории, имел богатую культуру, пережил столько трагических моментов на протяжении тысячелетий своего существования, должен иметь много в сокровищнице своего фольклора. Но как мало сделано, чтобы познакомиться с этой сокровищницей…
Поэтому нужно искренне поздравить работу переводчиков «Народных рассказов». В этой книжечке опубликовано несколько коротких рассказов. Они были взяты, в основном, из сокровищницы еврейского фольклора. И на всех них лежит огромная грусть вечного странника-народа. Интересно и больно листать страницы его легенд, часто и очень часто писанных его кровью на скрижалях истории» (Полтава, «Голос Труда», № 208 от 10 декабря 1922 г.).
В дальнейшем В.Вайсблат работает художественным редактором в различных киевских издательствах, выпускает произведения украинских писателей и книги по искусству, становится профессором Украинского института книговедения, преподает в Киевском художественном институте, возглавляет относящуюся к Академии Наук Лаврскую типографию.
В 1931 и 1933 годах становится фактическим редактором «Кобзаря» Т.Шевченко с иллюстрациями, расстрелянного в 1937 году, выдающегося украинского графика Василя Седляра. После выхода этих томов, Вайсблат свыше полугода находится под прокурорским следствием, из Госиздата его увольняют. Опального редактора спас его друг - известный украинский литературовед профессор С.Маслов пригласил его на работу к себе, в отдел старопечатных книг Библиотеки при АН УССР.
Позже, перед войной, В. Вайсблат успел поработать руководителем (и научным сотрудником) Медиздата УССР, успев выпустить многие научные труды отечественных ученых-медиков.
Потом эвакуация в Среднюю Азию, возвращение в освобожденный Киев, и смерть в декабре 1944 года…
Два рассказа И.-Л.ПЕРЕЦА
А МОЖЕТ БЫТЬ ЕЩЕ ВЫШЕ
И немировский Рабби во время Слихос (От Пер. – В период, приблизительно между двадцатыми числами августа и первыми – сентября, евреи ходят ежедневно на рассвете в синагогу читать молитвы «Слихос» (Прощения) ) каждое утро исчезал. Как только, бывало, свет забрезжит, его так и не станет!
И нигде его не видать было: ни в большой синагоге, ни в обеих молельнях, ни в частных молитвенных домах, - а дома и подавно. Дом же Рабби стоял открытым, и каждый, кто только хотел, мог свободно входить и выходить. И никогда никакой кражи не было у Рабби, хотя в его доме не оставалось ни живой души.
- Где же мог быть Рабби?
А где же ему быть, если не на небе? – Мало ли о чем Рабби должен позаботиться перед Судным днем?
Евреям, помоги им, Боже, нужно и здоровье, и пропитание, и удачно сосватать своих детей; евреи хотят быть добрыми, честными и богобоязненными. А грехи ведь велики, и тысячеглазый Дьявол обозревает весь мир, с одного конца и до другого, - все видит, доносит, обвиняет…
И кому, если не Рабби, помогать и защищать?
Но однажды появился в Немирове литвак. И стал он смеяться!
Ведь вы литваков знаете: нравоучительных книг они мало уважают, только талмудом набивают свои головы.
Так литвак вам ясно доказывает из талмуда, - прямо в глаза вам тычет! – он вам доказывет, что даже Моисей Законодатель и тот при жизнине в состоянии был взойти на небо, а держался на расстоянии пяти пядей под ним!
Ну, поди спорь с литваком….
- А где все-таки пропадал Рабби? –
- Не мне об этом заботиться! – Отвечает он, пожимая плечами. И тут же (на что литвак спообен!) решает во что-бы то ни стало узнать в чем дело.
И в тот же вечер, сейчас же после вечерней молитвы, прокрался литвак в комнату Рабби, забрался под кровать и лежит.
Всю ночь он должен здесь пролежать, чтобы узнать, куда Рабби исчезает и что он делает во время Слихос.
Другой, быть может, задремал и проспал бы, но литвак был находчив: лежал и повторял наизусть целый трактат из талмуда. Не помню уж какой именно.
И вот он слышит – стучат в окна: будят к Слихос.
Рабби давно не спит.
Уж с час литовец слышит как он вздыхает.
Кто слыхал вздохи немировского Рабби, знает, сколько в них скорбе о народе Израильском, сколько горя и страдания….
Душа изнывала, внимая им! Но у литвакаведь сердце железное: прислушивается он и продолжает спокойно лежать. Рабби также лежит. Рабби, да продлит Б-г его годы, на кровати,литвак под кроватью.
И слышит литвак, как в доме заскрипели кровати: домашние поднимаются. Он слышит, как шепчут молитвы, совершают омовение рук… Стучат, открываясь и закрываясь, двери…
Все домашние уходят… Опять тихо и темно. Лишь сквозь щели ставней проникает в комнату слабый лунный свет…
Впоследствии сознался он, литвак, что, когда остался наедине с Рабби, страх обуял его. Холодный пот выступил у него. Корни пейсов кололи его в висках, точно иголки.
Шутка ли! На рассвете во время Слихос оставаться в одной комнате наедине с Рабби.
Но литвак ведь упрям… Дрожит, как рыба в воде, а с места не трогается!
Наконец, Рабби, - да продлятся его годы, - поднимается… Умывает руки, тихо читает молитву, все, как надлежит всякому еврею… Затем он подходит к шкафу и вытаскивает оттуда узелок… В нем мужицкое платье: полотняные штаны, огромные сапожища, поддевка, большая меховая шапка и широкий кожаный пояс, украшенный медными штифтиками и пуговицами.
Рабби все это надевает. Из кармана поддевки высовывается кончик кончик толстой веревки.
И Рабби выходит… Литвак за ним!
Мимоходом Рабби заходит на кухню, нагибается и вытаскивает из-под кровати топор, засовывает его за пояс и выходит из дому.
Литвак весь дрожит, но от Рабби не отстает.
Тихий, божественный страх витает над улицами.
Порой то заунывный напев Слихос из молитвенного дома вырвется, то стон больного из окна откуда-то раздастся…
Рабби держится одной стороны улицы, в тени домов. Между домами крыдучись, выплывает его тень и сейчас же исчезает.
А литвак неотступно следует за ним…
И слышит литвак, как биение его собственного сердца сливается со стуком тяжелых шагов Рабби, но он идет дальше, и вместе с Рабби выходит за город.
За городом был лесок.
Рабби, да продлятся его годы, туда и направляется. Он проходит шагов тридцать-сорок и останавливается у деревца. Литвак дрожит.
Он видит – Рабби вынимает из-под пояса топор и ударяет им по дереву. Рабби рубит; деревцо стонет и трещит; деревцо падает. И Рабби разрубает его на поленья и складывает их в кучу, обвязывает веревкой и закидывает на плечо. Затем засовывает топор опять за пояс, выходит из лесу и направляется обратно в город.
В одном закоулке он останавливается у бедной, наклонившейся на бок, лачужки и стучится в окно.
- Кто там? – раздается испуганный голос изнутри.
Литвак слышит голос больной женщины…
- Я – отвечает Рабби по-мужицки.
- Кто я? – опять спрашивают из окна.
И Рабби отвечает по-мужицки.
- Что за Василь? И чего тебе надо?
- Дрова – говорит мнимый Василь по-украински, - маю продаваты! Очень дешево… задаром…
И, не дожидаясь ответа, он забирается в лачужку.
Литвак тоже прокрадывается туда же, и при тусклом свете наступающего утра, он видит всю нищету комнаты и обстановки. На кровати лежит больная женщина, окутанная тряпьем.
И говорит она тоскливо, надорванным голосом:
- Купить? – На что купить? – Где мне, бедной вдове, взять денег?
- Я дам тебе в долг – отвечает мнимый Василь, - всего шесть грошей!
- А где я возьму, чтобы отдать? – стонет несчастная.
- Глупая ты женщина! – бранит ее Рабби. – Смотри, ты – бедная, больная, и я тебе доверяю; я уверен, что ты заплатишь. А ты, - ты имеешь такого Могучего, Всесильного Б-га, - и не доверишься ему … в шести грошах не полагаешься на него.
- Но кто затопит мою печь? -кряхтит вдова. – Ведь я и подняться не могу, а сын на работе остался.
- Я затоплю, - говорит Рабби.
И, вклядывая дрова в печь, Рабби, стеная и вздыхая, читал первую главу молитвы Слихос… Когда же он разложил огонь и дрова весело запылали, он, немного развеселившись, вторую главу читал…
Третью – закончил Рабби, когда дрова совсем выгорели и он закрыл печь.
Литвак, все это видевший, с тех пор остался уже навсегда немировским хасидом.
И позже, когда кто-либо из хасидов рассказывал, что во время Слихос Рабби возносится каждое утро на небо, - литвак уже больше не смеялся, а только тихо прибавлял:
- А может быть еще выше.
МАТЬ
Они уже были на окраине городка. Одна -высокая, грузная, с суровым взглядом и тяжелыми, гулко раздававшимися шагами, другая – маленькая, худая и бледная, с опущенной головой.
- Куда же ты меня ведешь? – спросила последняя у Ханы.
- Потерпи, - вот еще несколько шагов, и мы будем у того пригорка.
- Зачем? – снова спросила вторая, и ее голос звучал глухо и прерывисто, словно она чего-то боялась.
- Сейчас узнаешь… Идем!
Взошли на пригорок.
- Садись, - сказала Хана своей спутнице, и та покорно опустилась на землю; рядом с ней присела и Хана.
И тут, вдали от городского шума, среди тишины теплого летнего дня, начался разговор.
- Грюна, знаешь ли ты, кем был твой покойный муж, да будет светлый ему рай?
По бледному лицу Грюны пробегает тень.
- Знаю, -отвечает она, кусая губы.
- Сойфером, переписчиком Святой Торы был он, Грюна! Благочестивым сойфером…
- Знаю я! – нетерпеливо обрывает ее Грюна.
- Перед каждой отдельной буквой он омывал и освящал свое тело.
- Враки… Раза два в неделю он это, правда, делал…
- Набожный он был еврей…
- За его благочестивые деяния да не оставит Б-г и нас своими милостями!
- Ты молчишь? – удивляется Хана.
- Нет, не все равно! Не оставит таки нас Б-г своими милостями за великие заслуги твоего мужа. Слышишь?
- Что же ты на это скажешь?
- Что мне сказать? Я знаю только, что нам его заслуги до сих пор не засчитались…
Пауза. Они понимают друг друга. Благочестивый сойфер умер, оставив вдову с тремя сиротами-девочками.
Грюна вторично замуж уже не выходила, чтобы не навязать детям отчима, и сама работала, чтобы содержать себя и детей, но удачи и достатка она никогда не имела… Его заслуги им небом не засчитывались.
- А знаешь ли, почему? – прерывает Хана наступившее молчание.
- Потому, что ты - грешница …
- Я? – Бледная Грюна подскочила, как ужаленная. – Я – грешница?
- Послушай, Грюна, - грешны-то все люди, а ты в особенности..
- Грюна! Недаром же я вывела тебя за город, в поле, к реке… Свежего воздуха нам, Слава Б-гу, не надо…
Видишь ли, Грюна. мать, в особенности вдова благочестивого сойфера, должна строже смотреть за своими дочерьми.
Бледное лицо Грюны стало еще бледнее, глаза ее запылали, ноздри расширились, а с помертвевших, синеватых, дрожащих губ сорвался угрожающий крик:
- Ты ведь и сама знаешь, Грюна, что я тебе друг, но я должна – чтобы не прогневить Б-га – сказать тебе правду. Я сор из избы выносить не собираюсь, и по моей вине ты никогда не попадешь на чужие языки; все останется между нами. Нас услышат один лишь Б-г.
- Говори, наконец! Не тяни ты из меня душу.
- Так слушай же. Вот тебе коротко и ясно. Вчера вечером, когда уже стемнело, я возвращалась со станции… Здесь, на этом холме, сидела твоя Мирль..
- Разве я знаю? В шляпе… может быть, в цилиндре.. Он целовал ее в шею… а она смеялась и ела конфеты…
- Знаю! – раздался глухой, словно замогильный голос Грюны.- Это уже не первый раз.
- Так ты знала?! Как? Это ее жених?
- Нет. А ты… ты молчала?
Но Грюна уже была спокойна.
- А теперь помолчи-ка уж ты и послушай, что я тебе расскажу, - резко заговорила она и, схватив Хану за рукав, заставила ее вновь присесть.
- Слушай же, я тебе все расскажу, и пусть меня Б-г судит…. Когда мой муж умер…
- Как ты это говоришь, Грюна?
- А как же мне говорить?
- Не сказала «блаженной памяти». Надо также сказать: «почил»…
- Все равно: почил или умер, - похоронили его, в землю закопали…
- Отправился на лоно предков…
- Пусть будет – на лоно предков… но меня он оставил с тремя девочками…
- Бедный! Не осталось у него сына, который читал бы по нему в синагоге заупокойную молитву.
- Трое дочерей… Старшей..
- У людей такая девушка уже невеста…
- А у нас хлеба не было. О помолвках, следовательно, и угощениях речи не могло быть.
- Как странно ты сегодня говоришь, Грюна!
- Не я, - сердце мое разбитое говорит теперь… Генендель, как ты знаешь, была самой красивой девушкой в городе…
- И теперь тоже, дай ей Б-г здоровья.
- Теперь она высохший лимон, - седая коса. Но тогда она сияла, как солнце, а я… я была вдовой благочестивого сойфера! Я берегла ее, как зеницу ока. Я знала, что в нынешнее время… шляются какие-то музыканты, портные, франтишки и вообще старые холостяки… Даже юноши, изучающие талмуд в синагоге, расхаживают под нашими окнами. Но что же должна делать мать? Девушки, которой предстоит сделаться невестой, должна быть чиста, как зеркало, думала я. И я добилась своего: на ней пятнышка не было. Я ее берегла, я с нее глаз не сводила, она без меня шага не делала. И всегда читала ей нравоучения : сюда не смотри, туда не гляди, там не становись, здесь не пачкайся… не смотри, как птички летают..
- Ну, и очень хорошо…
- Хорошо, - горечью повторила Грюна. – Приди-ка ко мне, да посмотри, какая она теперь. О да, она честная девушка, но ей тридцать шесть лет! Худая, хоть считай ребра, кожа сморщенная и желтая, как пергамент… потухшие глаза, злое лицо, без улыбки, вечно сжатые губы…
Но часто эти потухшие глаза загораются, и горит в них тогда злоба, ненависть, целый ад ненависти… А знаешь ли к кому? Знаешь ли ты кого она ненавидит? Кому, когда шевелятся ее губы, посылает она ужасные проклятья?
- Мне! Мне.. – своей собственной матери!
- Что ты говоришь! За что?
- Она, может быть, и сама этого не знает, но я знаю! Я стала между ней и светом, между ней и солнцем! Я, - как бы это тебе сказать? - к ней теплого, светлого луча не допускала. Целые ночи напролет думала я об этом, и наконец поняла, ясно поняла! Она должна меня ненавидеть. Ненавидеть всеми силами души!
- Да что ты говоришь?
- Что слышишь! Ненавидит она, конечно, и сестер: они красивые и молодые!
Грюна тяжело дышит, а Хана не может придти в себя… Она слышит нечто более ужасное, чем смерть, даже – «смерть под венцом»… Величайшее несчастье, которое может постигнуть еврея! И все же.. Господи – Твоя святая воля – так должно быть!
- Младшую дочь, Лею, я уже дома не держала. Я ее отдала чужим людям в прислуги, - рассказывает Грюна дальше, и голос ее становится все более хриплым и прерывающимся….
- Я тогда долго возмущалась, - вспоминает Хана, - Дочь сойфера, переписчика Святой Торы, -служанка.
- А я мечтала хоть ее замуж выдать, надо было собрать ей хоть небольшое приданое… С торговли луком приданого нельзя было составить…
И ее также берегла…
Не один хозяин заглядывался на нее, не один хозяйский сынок думал сделать из нее игрушку… Но я – мать, я преданная мать! Ноги у меня подкашивались, навещая ее по десять раз на день на кухню к ней; я плакала перед ней, умоляла, наставляла ее… ха! Говорила хорошие благочестивые слова! Ночами не спала, читая священные книги, чтобы пересказать ей утром то, что там вычитывала… и прибавляла ей еще от себя! Да простит мне это Б-г… Я из каждого беса делала десяток, из каждой розги, которыми наказывают на том свете, - целый ад; я сыпала огнем! А она была кротким, слабым, маленьким «кошерным» ребенком, - и позволяла себя дурачить. Вся в отца, бледная, без кровинки в лице, и такие же добрые влажные глаза; но еще красавица.
- Да ты говоришь о ней, прости меня, Господи, как о мертвой!
- А ты думаешь, что она живет? Я говорю тебе, что она не живет.
- Она собрала себе приданое, и я дала ей мужа. Она плакала, говорила, что не хочет идти за него, что он слишком груб, слишком прост для нее. Но ученый юноша не женится на служанке, особенно, когда приданного у нее – тридцать рублей!
Я благодарила Б-га уже и за этого: портной – пусть будет портной.
Он прожил с ней год, забрал ее деньги и здоровье, те слабые силы, что у нее еще оставались – и уехал.. И оставил ее голую и босую, да еще с чахоткой; она харкает кровью! Это скорее тень, чем человек…Жмется ко мне, как ребенок, ласкается как овечка.. И целыми ночами плачет…
- И знаешь ты, на кого она плачет?
- Мужа, конечно! Будь он проклят!
- Нет, она на мою голову плачет! Это я ее несчастной сделала! Ее слезы падают на мое сердце, как расплавленный свинец, - они отравляют меня, эти слезы…
Грюна опять замолкает и с трудом переводит дыхание.
- Итак? – спрашивает Хана.
- Итак – я себе сказала: довольно! Пусть моя третья дочь живет! Пусть живет, как хочет!
Она работает на фабрике, шестнадцать часов в сутки работает, и едва зарабатывает на кусок черствого хлеба… Но она хочет конфет, так пусть их ест! Она хочет смеяться, хочет ласк и поцелуев, - пусть! Ты слышишь, Хана, - пусть она их имеет! Сама я ей лакомств дать не могу, мужа – тем более! Чтобы и она превратилась в выжатый лимон? Сделать из нее лимон – я не хочу; довести ее до чахотки… нет! Нет! Я не хочу, чтобы и она на мою голову плакала!
- Но, Грюна, - кричит в испуге Хана, - что скажут люди?
- Пусть бы эти люди вначале прониклись жалостью к сиротам, не заставляли их работать, как ослов, пусть бы эти люди имели человеческие сердца и не выжимали из бедняков последние соки…
- А Б-г? Б-г, да будет благословенно имя Его!
Грюна поднимается и кричит, словно желая, чтобы и Б-г на небесах ее услышал.
- Так Б-гу раньше нежно было позаботиться о тех, о старших…
Наступило тяжелое молчание. Обе женщины стояли друг против друга, тяжело дыша, и в глазах у них сверкают молнии.
- Грюна! – кричит наконец, Хана… - Б-г,Б-г накажет!
- Не меня, не дочерей моих! Б-г справедлив, -, он накажет кого-то другого. другого!