Многое ли в нашей жизни зависит от случайных мелочей?

Я всегда думал, что те, кто, в силу тех или иных причин, оказался «под немцами» и пережил ужас оккупации, должны с ненавистью относиться к ним. Но может, это общее правило? А ведь в любом из них есть исключения. Типа цыгана, который, почему-то стоя на цыпочках, говорит «цыц» цыплёнку…

Наверное, и мой отец был таким исключением. Никогда за всю свою не такую уж и долгую, как я теперь понимаю, жизнь не сказал он о немцах ничего плохого. Может, потому, что у каждого из тех, кто хоть краешком, маленьким-маленьким краешком, пережил «ту» войну, были свои воспоминания и своя память о ней.

Свои были и у отца.

Как только заходила речь о военном лихолетье, он вспоминал то пехотное подразделение Вермахта, которое зимой 42−43-го стояло в их селе.

Фронт был где-то там, не очень далеко, на сотню-другую километров восточнее. Потому в хате у отцовой матери оказались не закалённые в боях ветераны Польши, Бельгии и Франции, а призывники старших сроков. Люди, оставившие где-то там, за бескрайними, занесёнными снегами полями и лесами России свои семьи.

Нет, там, далеко-далеко, в горах Тюрингии или на равнинах Вестфалии, дома не были крыты соломой, в них не было земляных полов, и оставшиеся в них жёны не ставили на стол, достав из печи ухватом, чугунок с ещё исходящей паром, горячей и такой вкусной картошкой. Всего этого там не было. Нет. Но… Там оставались вот такие же, как этот — худой, светлоголовый с покрытыми цыпками руками. Самый маленький из большой детской команды, пугливо прятавшейся от незнакомцев то в тёмном нетопленом чулане, то на холодном чердаке, под соломенной стрехой.

И никто из этих солдат, волей судьбы и слепого случая одетый в форму одной из враждующих армий, не знал, что каждому из них уготовано переменчивой и капризной военной судьбой. Вернётся ли кто к своим дорогим и любимым живым-здоровым. А если и вернётся, то как долго ещё этого ждать… Вот уже четвёртый год кто-то крутит ручку страшной людской мясорубки, и такое ощущение, что в ближайшие годы останавливать её не собирается.

Отец не знал, кем были эти большие и взрослые, младше меня нынешнего, мужчины. Докерами Гамбурга, силезскими шахтёрами или металлистами с крупповских заводов Рура. Не знаю этого и я. Да и так ли это важно сейчас?

Тем более неважно было тогда. Когда на простую деревянную столешницу, рядом с чугунком горячей отварной картошки, ставилась вынутая из солдатского ранца банка армейской тушёнки или ложилась выпеченная в походной пекарне буханка хлеба. Когда вместе с клубами морозного воздуха ввалившись в заиндевевшей шинели в дом, первое, что делал постоялец — это доставал небольшой кусочек прессованного, крепкого, как мел, рафинада с прилипшими к нему крошками сигаретного табака той пачки, что соседствовала с ним в кармане.

И по протянутой чуть вниз и навстречу, раскрытой ладони без слов было понятно:

Долго. Очень долго, почти до самой армии, не будет в жизни моего отца того рафинада. Но не только за сладкое и мясное вспоминал он со скрытым теплом тех немцев. Нет, он вспоминал их за то, что каждый из того небольшого подразделения… Ну, сколько можно втиснуть в малую русскую хату с одной комнатой и кухней? Три, четыре? Максимум — пять человек…

Пусть даже три! Но эти трое, несмотря на кружившую рядом смерть, на кровь, грязь, большие и малые ужасы войны, смогли сохранить в себе толику душевного тепла. По чистой случайности доставшейся не их родным и близким. А вот этому — светлоголовому и сероглазому, который чуть меньше, чем через двадцать лет станет моим отцом.

Тепло — оно такое. Греет почему-то. Кто его знает почему, но греет! И не остывает. Долго-долго… Как та русская печь. Вот так холодной зимой 43-го протопили и моего отца. Один раз и на всю жизнь.

Конечно, было и другое. Когда немецкие лётчики в недалёкой прифронтовой зоне сбрасывали не бомбы. Нет… Яркие, красивые детские игрушки, которые было не достать в магазинах военной поры.

Дети — они всегда дети. Им хочется бегать, прыгать, играть. И зачем тряпичной куклой с нарисованными химическим карандашом фиолетовыми глазами, если можно с этой? Красивой… В тряпичную мама положила клок соломы, а здесь?

Вот только «что здесь» лучше было не узнавать. Потому что «игрушки» были не простые. С «сюрпризом», который при малейшей неосторожности просто и неотвратимо взрывался. Прямо в руках… Именно такую игрушку у младшей маминой сестры вовремя вырвала другая моя бабуля. И тётка осталась в живых. Чтобы в 74-м, уже в мирном Таганроге, её всё-таки догнало и достало то далёкое фронтовое эхо…

Но отец не видел. Тем более не держал в руках таких «игрушек». Кусочек армейского рафинада с прилипшими к нему табачным крошкам — вот и всё, или почти всё, что помнил отец с той войны. И эта память не позволяла ему смотреть на немцев с ненавистью…

А вот американцев отец не любил… И не из-за тех двух негров, что, приехав на Московский Фестиваль молодёжи, видимо, уж так по-хамски вели себя в одном из столичных кафе, что даже парный милицейский наряд, а милиции, как обычно в дни таких мероприятий, было более чем, подойдя к столику, за которым сидел отец с компанией, тихо и сквозь зубы процедил:

— Мы тут минут на десять выйдем… Парни, вам хватит?

Не скажу, чтобы драться отец любил. Нет. Но умел. А вот подставлять левую, после того как получал по правой, не мог. Предпочитал, чтобы нашим врагам было за что нас прощать. Так что парням тогда «хватило». Драться отец умел.

Именно за драку с местными он вылетел из Тбилисского артиллерийского. Только-только 22-й Съезд принял решение о выносе тела Вождя из мавзолея, что естественно, не могло не огорчить грузинскую составляющую братской семьи. Положение в Грузии было очень неспокойным. Так что Министерство обороны вкупе с училищным начальством решило не дразнить… Просто отчислить.

Срочную отец дослуживал там же, в ЗакВО, корректировщиком огня одной из гаубичных батарей.

Может быть, и дальше он ничего не слышал бы, а потому и продолжал бы относительно ровно дышать в сторону тех парней из-за океана. Но… Вся наша жизнь соткана из непрерывной цепочки порой невидимых и неосязаемых для нас, но, как потом оказывается, таких важных случайностей.

Почему-то получилось именно так, что год отцова дембеля наложился на окончание срока действия Ленд-лизовских договоров. И их правительство потребовало от нашего, чтобы всё, оставшееся к тому времени в живых из поставленного, было возвращено. Дядюшке Сэму не нужно было советское золото, предложенное взамен. Ему нужно было вернуть то, что, по американским стандартам, к тому времени было, наверное, полным барахлом.

Перед тем как гнать в Поти студебеккеры, использовавшиеся на батарее в качестве механизированной тяги, по непонятному ещё приказу с машины сняли всё деревянное. Борта, кузовные сиденья для расчёта. Зачем, стало понятным уже там, у моря.

В порту стоял большой американский Либерти. Внутрь трюма, по аппарели, студер шел своим ходом. И становился… Становился под большой мощный пресс. Бу-у-ух! И вместо живой машины в трюмную глубину летел уже бездушный плоский металлический блин.

Рядом с прессом, механически вытирая запачканные моторным маслом руки вытащенной в последний момент из-под водительского сиденья чистой ветошкой, стоял отец. Он смотрел на это американское жлобство, а перед глазами стояли ещё живые картинки послевоенного деревенского детства, когда при вспашке ли, при перемещении ли чего на неблизкое расстояние, самой востребованной тягой была бабская сила. Материна…

И вот. Только-только что-то начало получаться, только захотели вздохнуть чуть посвободней, да рассупониться манёхо…

— Эх, Студер… Братишка. Тебя бы щас к нам, на село! Цены б тебе, дорогой… Кормилец… Цены бы тебе не было! А этим-то блин железный… Зачее-еем?! Сссс… Га-аады…

Отец не воевал с ними.

Но сейчас, оглядываясь назад, вдруг отчётливо понимаешь: как много в нашей жизни и в нашем отношении к людям зависит от маленькой и случайной мелочи. От небольшого кусочка твёрдого армейского рафинада. Или красной круглой кнопки мощного пресса внутри старого, много чего повидавшего на своём железном веку транспорта…