Евгений ЕВТУШЕНКО: «Поэзии я учился у советского футбола»

Вдруг вспомнились трупы по снежным полям,бомбежки и взорванные кариатиды.Матч с немцами. Кассы ломают. Бедлам.Простившие Родине все их обиды,катили болеть за нее инвалиды, — войною разрезанные пополам,еще не сосланные на Валаам,историей выброшенные в хлам — и мрачно цедили: «У, фрицы! У, гниды!За нами Москва! Проиграть — это срам!».Хрущев, ожидавший в Москву Аденауэра,в тоске озирался по сторонам;«Такое нам не распихать по углам. Эх, мне бы сейчас фронтовые сто грамм!».Незримые струпья от ран отдирая,катили с медалями и орденамиобрубки войны к стадиону «Динамо» — в единственный действующий храм,тогда заменявший религию нам.Катили и прямо, и наискосок, как бюсты героев, кому не присталона досках подшипниковых пьедесталовприхлебывать, скажем, березовый сокиз фронтовых алюминьевых фляжек,а тянет хлебнуть поскорей, без оттяжеклишь то, без чего и футбол был бы тяжек:напиток барачный, по цвету табачный,отнюдь не бутылочный, по вкусу обмылочный,и, может, опилочный из табуретовстраны Советов, непобедимейший самогон,который можно, его отведав,подзакусить рукавом, сапогом.И, может, египетские пирамиды,чуть вздрогнув, услышали где-то в песках,как с грохотом катят в Москве инвалидыс татуировками на руках.Увидела даже статуя Либерти,за фронт припоздавший второй со стыдом,как грозно движутся инвалиды те — виденьем отмщения на стадион.Билетов не смели спросить контролерши,глаза от непрошеных слез не протерши,быть может, со вдовьей печалью своей.И парни-солдатики, выказав навыки,всех инвалидов подняли на руки,их усадив попрямей, побравейсамого первого ряда первей.А инвалиды, как на поверке, — все наготове держали фанеркис надписью прыгающей: «Бей фрицев!»,снова в траншеи готовые врыться,будто на линии фронта лежат,каждый друг к другу предсмертно прижат.У них словно нет половины души — их жены разбомблены и малыши.И что же им с ненавистью поделать,если у них — полдуши, и полтела?Еще все трибуны были негромки,но Боря Татушин, пробившись по кромке,пас Паршину дал. Тот от радости вмигмяч вбухнул в ворота, сам бухнулся в них.Так счет был открыт, и в неистовом гвалтепрошло озаренье по тысячам лиц,когда Колю Паршина поднял Фриц Вальтер,реабилитировав имя «Фриц».Фриц дружбой — не злостьюза гол отплатил ему!Он руку пожал с уваженьем ему,и — инвалиды зааплодировалибывшему пленному своему!Но все мы вдруг сгорбились, постарели,когда вездесущий тот самый Фриц,носящий фамилию пистолета,нам гол запулил, завершая свой «блиц».Когда нам и гол второй засадили,наш тренер почувствовал холод Сибири,и аплодисментов не слышались звуки,как будто нам всем отсекли даже руки.И вдруг самый смелый из инвалидов,вздохнул,восхищение горькое выдав:«Я, братцы, скажу вам по праву танкиста — ведь здорово немцы играют,и чисто. ».и хлопнул разок,всех других огорошив,в свои обожженные в танке ладоши,и кореш в тельняшке подхлопывать стал,качая поскрипывающий пьедестал.И смылись все мстительные мысленки(все с вами мы чище от чистой игры),и, чувствуя это,Ильин и Масленкинвчистую забили красавцы-голы.Теперь в инвалидах была перемена —они бы фанерки свои о коленасломали, да не было этих колен,но все-таки призрак войны околел.Нет стран, чья история — лишь безвиновье,но будет когда-нибудь и безвойновье,и я этот матч вам на память дарю.Кто треплется там, что надеждамвсем крышка?Я тот же, все помнящий русский мальчишка,и я, как свидетель, всем вам говорю,что брезжило братство всех наций в зачатке —когда, молодой еще, Яшин, перчаткиотдал, как просто вратарь вратарю.Фриц Вальтер, вы где?Что ж мы пиво пьем розно?Я с этого матча усвоил серьезно —дать руку кому-то не может быть поздно.А счет стал 3:2.В нашу все-таки пользу.Но выигрыш общий неразделим.Вы знаете, немцы, кто лучшие гиды?Кто соединил две Германии вам?Вернитесь в тот матч, и увидите там.Кончаются войны не жестом Фемиды,а только, когда забывая обиды,войну убивают в себе инвалиды,войною разрезанные пополам.

Май, 2009ПРОРЫВ БОБРОВАЭто стихотворение Всеволод Михайлович успел прочитать еще при жизни. Цитата из него стала частью памятникаБоброву в Сестрорецке

Вихрастый, с носом чуть картошкой, —ему в деревне бы с гармошкой,а он — в футбол, а он — в хоккей.Когда с обманным поворотомон шел к динамовским воротам,аж перекусывал с проглотомсвою «казбечину» Михей.Кто — гений дриблинга, кто — финта,а он вонзался, словно финка,насквозь защиту пропоров.И он останется счастливоразбойным гением прорыва,бессмертный Всеволод Бобров!Насквозь — вот был закон Боброва,пыхтели тренеры багрово,но был Бобер необъясним.А с тем, кто бьет всегда опасно,быть рядом должен гений паса, —так был Федотов рядом с ним.Он знал одно, вихрастый Севка,что без мяча прокиснет сетка.Не опускаясь до возни,в безномерной футболке вольнойиграл в футбол не протокольный —в футбол воистину футбольный,где забивают, черт возьми!В его ударах с ходу, с летаот русской песни было что-то.Защита, мокрая от пота,вцеплялась в майку и трусы,но уходил он от любого,Шаляпин русского футбола,Гагарин шайбы на Руси.И трепетал голкипер «Челси».Ронял искусственную челюстьнадменный лорд с тоской в лице.Опять ломали и хватали,но со штырей на льду слетали,трясясь, ворота ЛТЦ.Держали зло, держали цепко.Таланта высшая оценка,когда рубают по ногам,но и для гения не сладокпочет подножек и накладок,цветы с пинками пополам.И кто-то с радостью тупоюуже вопил: «Боброва с поля!».Попробуй, сам не изменись,когда заботятся так добро,что обработаны все ребраи вновь то связка, то мениск.Грубят бездарность, трусость, зависть,а гений все же ускользает,идя вперед на штурм ворот.Что ж, грубиян сыграл и канет,а гений и тогда играет,когда играть перестает.И снова вверх взлетают шапки,следя полет мяча и шайбы,как бы полет иных миров,и вечно — русский, самородный,на поле памяти народнойиграет Всеволод Бобров!

1969ИГРАЙТЕ В ГОЛС тяжелым чувством горькой болисмотрю порой, как в черный день,на бюрократию в футболе,на волокиту, хамство, лень.

1974ЛЕВ ЯШИНВот революция в футболе:вратарь выходит из вороти в этой новой странной роли,как нападающий, идет.Стиль Яшина — мятеж таланта,когда под изумленный гул,с гранитной грацией гиганташтрафную он перешагнул.Захватывала эта смелость,когда в длину и ширинувременщики хотели сделатьштрафной площадкой — всю страну.Страну покрыла паутиназапретных линий меловых,чтоб мы, кудахтая курино,не смели прыгнуть через них.Внушала, к смелости ревнуя,ложноболельщицкая спесь:вратарь, не суйся за штрафную!поэт, в политику не лезь!Ах, Лев Иваныч, Лев Иваныч,но ведь и любят нас за то,что мы куда не след совалисьи делали незнамо что.Ведь и в безвременное времявсех грязных игр договорныхне вывелось в России племяпересекателей штрафных!Купель безвременья — трясина.Но это подвиг, а не грехпрожить и честно, и красивосреди ворюг и неумех.О радость — вытянуть из схватки,бросаясь, будто в полынью,мяч, обжигающий перчатки, —как шаровую молнию!Ах, Лев Иваныч, Лев Иваныч,а вдруг, задев седой вихор,мяч, и заманчив, и обманчив,перелетит через забор?Как друг ваш старый,друг ваш битый,прижмется мяч к щеке небритой,шепнет, что жили вы не зря!И у мячей бывают слезы.На штангах расцветают розылишь для такого вратаря!

9 августа 1989P.S. Прочитано на стадионе «Динамо» в присутствии 60 тысяч зрителей перед матчем в честь Яшина СССР — Сборная мира, где играли и Бобби Чарльтон, и Эйсебио.

МЕЖДУ ЛУБЯНКОЙ И ПОЛИТЕХНИЧЕСКИММежду Лубянкой и ПолитехническимСтоял мой дом родной — «Советский спорт».Мой первый стих был горько- поучительным,А все же мой! Ни у кого не сперт!Я в том стихе разоблачал Америку,в которой не бывал я и во сне,и гонорар я получал по метрикам,и женщин всех тогда хотелось мне.А бабушка встопорщилась на внука вся,поняв, что навсегда потерян внук,и в краску типографскую я внюхивался,боясь газету выпустить из рук.Я сладко повторял: «Евг. Евтушенко», как будто жемчуг выловил в лапше,хотя я был такой Несовершенко,из школы Исключенко, и вообще.Я с детства не дружил с великосветскостью.Вопросами всех старших теребил,но не страдал совсем антисоветскостью,ведь я футбол советский так любил.А внутренние штирлицы дубовые,надеясь по старинке на авось,меня там, на Лубянке, привербовывали,стращали,покупали. Сорвалось..Тянул другой магнит — Политехнический,неподкупаем и непокорим,не в полицейский воздух — в поэтический.Мое дыханье тоже стало им.Там отбивался Маяковский раненоот мелкого богемного шпанья,и королем поэтов Северянинатам выбрали. Не дождались меня.Здесь «Бабий Яр» услышала Россия.И прямо у сексотов за спинойслучились в зале схватки родовыес Галиной Волчек и со всей страной.И, словно воплощенная опасность,чаруя этих и пугая тех,страну трясла, как погремушку, гласностьв тебе, как в колыбели, Политех.Булат нам пел про Леньку Короля.Кавказской черной тучей шевелюрамятежными кудрями шевелила,над струнами опальными паря.И среди тысяч свеч,в страданьях сведущих,в ожогах слез тяжелых восковыхстоял я со свечой за моих дедушеку стен Лубянки, где пытали их.А если и не создан я для вечного,есть счастье — на российском сквознякебыть временным, как тоненькая свечечка,но у самой истории в руке.Между Лубянкой и Политехническимтеперь стоит валун из Соловков.А кем открыт он был? Полумифическимподростком из совспортовских портков.Железный Феликс в пыль подваловтычется.Я этому немножечко помог.Между Лубянкой и ПолитехническимВся жизнь моя.Так положил мне Бог.