«Мои друзья с онкологией уже ушли»: каково это — бороться с саркомой

В десятом классе у меня появилась незаживающая болячка на большом пальце руки — тогда врачи поставили диагноз «остеомиелит». Мне периодически делали некрэктомию (удаление нежизнеспособных тканей. — Прим. ред.) под местной анестезией. В 17 лет я решил переехать с Камчатки в Москву, и перед отъездом мне сделали первую серьезную операцию под общим наркозом. Четыре месяца все было в порядке, но потом воспаление вернулось. Я обратился в ЦИТО (Центральный научно-исследовательский институт травматологии и ортопедии в Москве. — Прим. ред.). Там меня снова прооперировали и восстановили фалангу — от постоянных чисток она была согнута. Спустя два года все повторилось: тот же диагноз, та же операция, которая снова не помогла. Вскоре меня вызвали в клинику и сообщили, что по результатам гистологии в тканях обнаружили атипичные клетки. Я не знал, что после любой операции удаленные ткани должны направлять в лабораторию, чтобы проверить, нет ли там злокачественных клеток. Мне же гистологию сделали спустя три года после первой серьезной операции. Врач написала названия разных онкоцентров и сказала: «Слушай, там будут спрашивать, почему мы тебя раньше не направили. Понимаешь, мы просто этого не видели». Думаю, она поняла, как они ошиблись.

Пока я ехал в Онкологический научный центр имени Блохина, мама решила, что я буду лечиться в Корее. У нее на работе собирали деньги на лечение там для дочери сотрудницы. Девочке поставили диагноз «саркома», но в Корее выяснилось, что это остеомиелит, и ей очень быстро помогли. Если честно, я рассчитывал на такой же исход. В Блохина врач взял с меня пять тысяч рублей за пятиминутную консультацию. К идее о лечении в Корее он отнесся скептически. Сказал, что ничего об этом не слышал, а те, кто уезжает из России лечиться в другие страны, совершают большую ошибку.

В Корее при каждом медицинском центре есть фирма-куратор, которая направляет иностранцев в клинику. Все организовано на высшем уровне: тебя встречают в аэропорту, помогают с заселением и решают любые вопросы. Дополнительно ты ничего за это не платишь — все включено в лечение. Уже на следующий день после приезда я был в клинике, а еще через день меня отправили на полное обследование. Анализы выявили пораженные клетки в руке и в подмышке, а проведенная после биопсия показала, что это эпителиоидная саркома мягких тканей (саркома — это общее название злокачественных опухолей, которые отличаются очень быстрым ростом и частыми рецидивами. — Прим. ред.).

Я хорошо помню момент, когда врач сообщил о диагнозе. Было ощущение, что в голове ударил колокол. В экстремальных ситуациях человек либо не понимает, что делать, либо берет себя в руки. Я почувствовал невероятную энергию и собранность. Подошел к отцу, который сидел сзади с зеленым лицом, обнял его и сказал, что все будет хорошо и ему не стоит волноваться. Я сразу же стал обсуждать с профессором свое лечение. Помню, что раз пять спросил, вовремя ли мы приехали. Потом была операция, которая длилась около девяти часов: хирурги удалили лимфоузел и то, что к тому времени осталось от пальца. Потом были тридцать три курса лучевой терапии, после — шесть курсов химии.

На последнем курсе химии врачи заметили небольшой прыщик на ладони. Биопсия показала, что саркома вернулась. Профессор был в шоке, потому что после лучевой терапии риск локального рецидива сводится к нулю. Он предложил еще один курс химии, но я отказался. Я понял, что лечение мне не помогло, а еще одна химия могла только усугубить проблему. Мы с родителями решили поехать в Германию, потому что там проводят еще и гипертермию (применение тепловой энергии в лечении. — Прим. ред.), омелотерапию (лечение препаратами на основе омелы. — Прим. ред.) и иммунотерапию — ее смысл в том, чтобы с помощью вакцины научить клетки кожи находить опухоль и бороться с ней.

В Мюнхене мне сделали МРТ: выяснилось, что в сухожилии развивается опухоль, а еще что-то появилось в подмышке. Я нашел отличного профессора в частной клинике Берлина, и он сделал мне очередную операцию. Опухоль в лимфоузле оказалась мертвой, но у меня появились узелки рядом с подмышкой. Это снова была саркома. Профессор предложил два варианта: понаблюдать за саркомой или сразу же провести комплекс гипертермии, омелотерапии и иммунотерапии. Я выбрал второе. В тот момент я был согласен на любое действие и совсем не думал о том, как это может отразиться на организме. Лечение не помогло, и из-за него сейчас у меня вся рука как после гранаты — в дырках от вакцин.

Я решил прекратить лечение в Германии. Было тяжело расставаться с профессором: он относился ко мне как к сыну и делал все, чтобы помочь. Но он был зациклен на одном направлении лечения, которое не сработало. Я нашел несколько клиник в Америке и Великобритании, которые были готовы меня принять на их клинические исследования препаратов. Вскоре я попал на консультацию в Англии, но врач подтвердил то, что я уже неоднократно слышал — лечиться нужно в США, потому что только там мне могут реально помочь. Совсем скоро я поеду в Америку на клинические испытания.