Николай Балдев. Солнечные птицы

— Уйнэ,— сказал он.— Нет. Не улетают. И зимой тут. Как песец. Как Вэтлы — ворон. А когда совсем холодно и темно — спят. Как Кэйнын. Только в длинных норках.

— Как медведь? Спят?!

Мы уставились на Пультына в изумлении: птицы спят всю арктическую зиму в норках?!

А старый пастух достал из-за выреза кухлянки сигареты, сунул одну в мундштук, сооруженный из винтовочной гильзы и корешка курильского чая, осторожно прикурил от керосиновой лампы и сказал:

— Я был нэнэнэкэй, ребенок. Залезал на обрыв и вытаскивал их из норок. Там много, оммай. куча. Все спят. Возьмешь в руку, чувствуешь — один бок холодный, как лед. Другой бок теплый. Послушаешь ухом, сердце чук. чук. совсе-е-ем редко. Замерзли и спят. А когда станет тепло — растают и полетят.

Пультын помолчал, потрогал ложкой накрошенные в чай галеты и продолжил:

— Я их доставал и кушал — сильно был голодный: тогда война на земле жила.

— Где ты видел этих птиц? — спросил я.

— Там,— Пультын посмотрел в окно и махнул рукой в сторону гряды, блестевшей литым снежным панцирем.— Далеко-о-о. Где живет охотник Вельвын.

Я мысленно представил себе карту. Да, неблизко. Километров полтораста напрямую. А тут горы. Считай, триста с гаком.

Говорят, что Север — край нераскрытых тайн. И это действительно так. Вот потому рассказ старого охотника Пультына мы восприняли всерьез, но не настолько, чтобы очертя голову бежать в сопки и искать сказочных птиц.

Прошло около года. Я расспрашивал охотников, оленеводов о чудесных птицах, которые зимуют за Полярным кругом в норках.

— Да, есть такие,— утверждали жители тундры.— Зимой не улетают. Ложатся спать, только не осенью, а когда наступает полярная ночь. Просыпаются тоже не весной, а с появлением солнца и еще когда дуют теплые южные ветры — южаки. Стоит подуть такому ветру, а цепям гор оплавиться в первых золотых лучах — они тут как тут.

— Какие солнечные птицы! — прошептал сын.— Папка, надо их найти.

И наконец мы услышали последний рассказ, который заставил нас действовать.

— Я знаю другое место, близко,— сказал как-то пастух Инайме. (В дальнейшем рассказе пастуха я намеренно изменил географические названия, ибо все знают, как, к сожалению, обращаются некоторые «путешествующие» с уникальными уголками природы.) Отсюда всего три дня идти надо. Это мимо наших яранг по Реке до сопки Эльгыквынайкай, Белокаменной. День прошел, видишь — сопка Желтая; за ней сопка Левтыпильгын — Голова барана с шеей; дальше бугор с большим камнем на верхушке — Вувэвыйгын, Каменный. Все три, как валуны, от гор к речке выкатились. В их обрывах много дырок. Там и ищи Кайпчекальгын, крохотных птах.

— Тащи бумагу,— сказал я сыну, когда Инайме уехал.— Будем составлять список снаряжения.

Прежде всего — продукты. Сварили два куска моржового ласта, разрезали на порции — и на мороз. Два плотных мешочка для проб, которые нам подарили летом бродячие люди — геологи, решили заполнить пельменями. Галеты, сахар, сгущенное молоко, соль. Конечно, по горсти конфет.

— Все? — задумалась жена.

— А собачкам? — напомнил сын.

— Им надо сварить месиво, разделить на порции и заморозить.

— Из налимов? — предположил сын.

Налимов по первому льду мы заготовили на зиму полный мешок. Клюет он осенью превосходно.

— Сварим моржовое мясо с горохом, а налимов нарубим свежими, для витаминов. Чтобы не было цинги.

— А что такое цинга?

— Смотри-ка, как времена изменились, — искренне удивился я.— Житель Севера даже не знает, что такое цинга! Была, братец, не так и давно, на Севере очень страшная болезнь. Много путешественников погибло от нее, и никто не знал, что спасение всегда под рукой — в строганине. Мясной и рыбной. Теперь цинга называется по-научному — авитаминоз и случается, когда не хватает витамина С. Но сейчас такого почти не бывает. Особенно с тем, кто любит нерпичий жир.

— Я его люблю,— воскликнул сын.— Только он с языка выливается.

Перед нашим выходом сопка Скрипучка подарила тишину и вселенский покой. Под густым синим небом, усыпанным красными, желтыми и белыми звездами, светились розовые зубья отдаленных гор. Над головой Скрипучки короной сиял ковш Большой Медведицы, и мерцала на звездных подвесках Полярная звезда. К югу небо светлело, размывалось и стекало в полыхавший на горизонте малиновый рассветный пожар желтыми потоками. Градусник показывал минус пятнадцать. Скрипучка лучилась белыми боками, точно накинула горностаевую мантию.

— Сударыня-матушка, спасибо за хорошую погоду,— поклонился я.

— Надо сделать жертву-подношение,— сын собрал в горсть мороженые крошки мяса у деревянной колоды и посыпал в сторону сопки.

— Пусть каждое утро нашей дороги будет таким! — поставила точку жена.

Сын солидно поправил висевший на поясе поверх кухлянки охотничий нож, подаренный ему пастухами, и повесил через голову одноствольную тульскую курковку. Я не стал возражать — пусть несет оружие, оно не так тяжело, а если устанет, место на нартах для отдыха есть. Там груза всего килограммов двадцать, для трех упряжных собак — чепуха. Почти всю еду несли мы с женой. У сына тоже был рюкзачок, в который поместили примус. Получилось все, как у взрослых: нож, оружие, рюкзак.

— Последняя проверка! — объявил я.— Оружие?

— Взяли! — хором ответили жена и сын.

В нашем оленеводческом совхозе ходило много страшных рассказов и легенд о людях, лишившихся в дороге огня. Мы помнили их и разложили сухую растопку и спички почти в каждый карман рюкзаков и одежды, упаковав вначале в полиэтиленовые мешочки.

Нетерпеливо топтались и повизгивали упряжные собаки. Их было три: трехлетний вожак упряжки Дуремар и полуторагодки Огурец и Шушка. Красавец серой масти Дуремар получил такую кличку в детстве за то, что был тощ, нескладен и казался туповатым. Потом выровнялся в прекрасного, сильного и умного пса, а кличка осталась. Огурец был действительно похож на огурец. Тело, как с детского рисунка — продолговатый овал. А к нему прилеплены тонкие длинные ноги и голова на тонкой длинной шее. И все эти «прилепихи», как говорил сын, вихлялись вокруг огуречного тела, словно на круглых шарнирах, в разные стороны, причем совершенно немыслимые с точки зрения биологии. Однако в упряжке собака преображалась, становилась красивой и работала за двоих, утверждая поговорку «труд красит». А работал Огурец за двоих, потому что был рыцарем. Вид запряженной «дамы», бегущей справа, приводил его в возмущение, и он неистово рвался вперед, стараясь облегчить ей работу. А Шушка, «прекрасная дама» с карими очами, ярко-красной пастью и отливавшей шелком черной шерстью, бежала себе потихоньку, умненько соображая, что все время пользоваться услугами кавалера нельзя, надо ему давать хоть изредка отдых. И на подъемах тоже включалась в работу, натягивая постромок с такой же силой, что и сородичи. Зато на ровном месте постромок частенько висел дугой. Но мы не ругали Шушку. Она была ласкова и услужлива, посему ей многое прощалось. Кличку Шушка получила за то, что любила секретничать с женой. Уставит ей нос в ухо и пыхтит, шепчет что-то, блаженно повизгивая от такого близкого общения с хозяйкой. Со мной и сыном она своими секретами не делилась.

Пуфик был длинноног, курчав и умен. Даже мало сказать умен. Это был мудрейший из породы болонок пес, занесенный предначертаниями судьбы из Парижа на Чукотку. Да-да, из того самого Парижа, что лежит на другом конце континента, прямо с Монмартра. История Пуфика поучительна, интересна и достойна отдельного описания в другом повествовании. А тут достаточно сказать, что, кроме имени, у него была заслуженная кличка — Мудрый Келет, то есть Мудрый Добрый Дух.

Пуфик руководил нашей упряжкой и занимал должность старшего «конюшего». Он был взрослее Дуремара, а у собак подчинение по возрасту — главное в табели о рангах. Поэтому и Дуремар, и Огурец, хотя имели клыки раза в три покрупнее и были в пять раз массивнее, беспрекословно опрокидывались на спину и из такого положения, виновато поскуливая, пытались облизать морду властелина, когда он решал, что соплеменники в чем-то провинились. Исключение составляла Шушка, но ведь она была «дама», а прекрасная половина звериного мира так же не подчиняется возрастным категориям, как и у людей. Да Пуфик ни разу и не повысил на нее голос: утонченный интеллигент, он был безнадежно влюблен в крепкую — кровь с молоком — сельскую работницу.

Итак, Пуфик руководил упряжкой. Каждую нашу команду он сопровождал лаем, забегая вперед и поворачивая голову к Дуремару. И давно уже сын, отдав очередной приказ вожаку, добавлял:

Пуфик переводил точно, судя по поведению вожака. Правда, случалось, что Дуремар неправильно понимал его, но мы списывали такие случаи на издержки перевода: Пуфик, видимо, не до конца избавился от французской лексики.

Мы поднялись, надели лыжи.

— То-ок! — крикнул сын.— Поше-ел!

За трехкилометровой далью озера, подковой охватившего Скрипучку, начинался пологий подъем километров в пять длиной.

Только наверху мы догнали нарты. Сын шел без лыж: наст хорошо держал и его и упряжку.

Постепенно склон выпрямился, закруглился, и далеко впереди и ниже открылась широкая долина Реки. Там лежало царство ольховника. Фиолетово-серые полосы кустов, постепенно понижаясь, уходили на северо-запад, куда текла Река, и поднимались к востоку, в горы, откуда она приходила. За долиной крутым иззубренным частоколом стоял могучий горный хребет, и прямо напротив нас в нем выделялась стройная сопка. Словно раздвинув плечами каменные стены, она подступала к самой Реке, и нижние террасы ее обрывались крутыми штрихованными осыпями. Сопка носила название Нирвыкин — Острая. Вершина ее, отполированная ветрами, обычно тоже была темного цвета со стальным блеском, но в это время утра на высоте уже царило солнце, и острие горы светилось темными рубиновыми гранями, а ниже, по склонам, полыхали в рассветном пламени снега.

Собаки почуяли уклон и снова побежали, мы заторопились следом. Наст под тонкой снежной присыпкой был так крепок, что металлические штырьки лыжных палок не пробивали его, а только чуть вонзались.

На полпути к Реке за нашими спинами из горной седловины поднялось солнце. Сразу пропали вокруг цветные тона и оттенки, снег стал белым, складки гор — синими. Пока мы опускались в долину, солнце быстро, словно отбывая порядком надоевшую за полгода бессонного свечения провинность, прокатилось над двумя-тремя дальними вершинами и упало за ними в блаженное тепло тропических морей. Вспыхнула, но быстро погасла волна вечерних зоревых красок, небосвод засинел, и его проткнули первые укольчатые лучики звезд, а на востоке небольшим полукольцом зажглось зеленое сияние — там восходила луна.

Перед полосами кустарника, прикрывавшими Реку, мы повернули вправо. Теперь до яранг оставалось километров десять.

— Не пора ли чего-нибудь перекусить? — осведомился сын.

— Привал! — сказал я.

Очень неуютно останавливаться посреди голой снежной тундры. Поэтому сын подогнал упряжку к большому ольховому кусту. Достали термос и приготовленные еще дома для первой тундровой трапезы дорожные «чукотские слоенки»: галеты с маслом, прикрытые янтарными ломтями подвяленного малосольного гольца.

— А собачкам. это самое?

— Собачки будут есть на месте, когда придем в бригаду. Помнишь, как говорил старый охотник: «Хороший хозяин кормит собак два раза в сутки, а настоящий — один раз».

— Бедненькие собачки,— вздохнула жена.— Они же видят, как мы едим, и думают: ну и доста-ались нам хозяева-жадины.

— Гуф! — одобрительно брехнул Дуремар, глядя на меня. Огурец высунул мокрый язык почти до колен и мягко семенил лапами. Пуфик кивал головой. Шушка отвернулась и застенчиво разглядывала куст.

— А давай будем хороше-настоящими хозяинами? — подпрыгнул сын.

Я махнул рукой: понимал, что спорить бесполезно. Сын раздал работникам транспорта галетки, жена тихонько добавила по кусочку сахара. Поели, выпили весь термос.

— Желательно больше не останавливаться,— негромко сказал я.

— А вдруг заблудимся?

— Где? Говорил же Инайме: вправо по Реке, вдоль кустарника, прямо в яранги упремся. Пошли, уже темнеет. Собак далеко не отпускать.

Луна расстелила по снегам мерцающие зеленые ковры, стало светло. так и захотелось сказать — как днем. Но свет этот обманчив. Кажется, при нем можно читать запросто, а попробуй открой книгу даже с крупным шрифтом: строка сливается в черную линию. Однако кусты, собак, людей видно далеко: подсвечивает отраженное снегами холодное пламя.

— А там что, смотрите! — остановился сын.— Во-о-он, за Рекой!

По далекому склону одного из отрогов горы Нирвыкин медленно ползло желтоватое пятнышко. Со стороны бригады, из верховьев. Огонь мерцал, разгорался и совсем пропадал, а потом возникал вновь и все полз вперед, к низовьям Реки.

— Что это? — таинственно спросил сын.

— Блуждающий огонь,— прошептал я.— Осколок северного сияния.

Конечно, это был трактор, но ужасно не хотелось портить волшебное очарование наступающей северной ночи. Огонь плыл и плыл вперед.

— Дороги в тех местах нет,— забеспокоилась жена.— Странно. Смотрите, он не один!

В тот же миг глаза уколол тонкий белый лучик, за ним второй. Они появились словно ниоткуда и, как мотыльки, закружили вокруг расплывчатого пятна.

— Это Летучий Огонь и его Огнята! — уверенно объяснил сын.— Их солнышко оставило смотреть зимой за порядком.

— Там же медведь Моква спит! — тревожно сказала жена.

— Он на той стороне сопки,— возразил я.— До него никакой Летучий Огонь не доберется, слишком крутые осыпи. Хотя пешком.

Наконец огни пропали за отрогом.

Часа через два впереди вопросительно тявкнула собака. Дуремар тут же остановился и повернул голову левым ухом на звук. Вопросительный лай повторился, а через секунду вспыхнул уже разноголосо и без сомнительных оттенков: бригадные собаки уверенно сообщали хозяевам, что идут гости. Наши в ответ возбужденно и радостно заскулили: предстоят новые знакомства, а также встречи с теми сородичами, что уже бывали у нас на перевалбазе.

— Держи! — Я помог сыну управиться с упряжкой. Пуфик побежал вперед и исчез. Он выполнял обязанности парламентера. Мы пошли за ним на звуки собачьего хора. Минут через двадцать обрисовались зыбкие неясные тени, затем они приняли конические, с заметным овалом в боках, очертания, и мы различили три яранги. У крайней стоял человек, на него наскакивал Пуфик и весело крутил хвостом, погавкивая:

— Ах-ах, ах! Вот мы и пришли!

— Тпру-у-у, ребята! — Сын воткнул у передка нарт палку.

— Еттык! — раздался женский голос.— Здравствуйте!

— Етти! — ответили мы хором и узнали Олю Кеунеут, нашу частую гостью, добрую и милую женщину. В керкере — меховом комбинезоне,— с непокрытой головой, она взмахнула руками:

— Заходите, заходите, вы мои гости, теперь вы мои гости! Коля, привяжи собачек вот тут,— она показала сыну на дугу тяжелых грузовых нарт, протянула жене тивыйгын — распиленный вдоль кривой кусок оленьего рога для выбивания снега из меховой одежды. Только теперь я обратил внимание, что наши кухлянки покрыты густым слоем инея.

Мы выбили кухлянки очень тщательно. Иначе в тепле они обмокнут, шкура покоробится, полезет ворс, и засочится под одежду вездесущий полярный холод. Сын привязал собачек, распаковал мешок:

— А где тут собачье месиво, а где тут собачье кушево? Вот оно. Вот. Держите, ребята! — Он выложил три куска моржатины с горохом. Дуремар отвернулся. Огурец часто завертел языком по морде, нетерпеливо затопал передними лапами, заерзал по снегу задом, но еду не взял. А когда стало совсем невмоготу, прыгнул к Шушке и, глотая слюни, нетерпеливо и жалобно гавкнул:

Шушка обнюхала «кушево», выбрала себе кусок и отодвинулась в сторонку. Дуремар словно увидел это затылком, повернул голову, подошел, тоже понюхал оставшееся и выбрал себе. Последний торопливо подхватил Огурец. Пуфик питался с нашего стола, поэтому в распределение собачьего корма не лез. По-видимому, он и считал себя не собакой, а представителем того самого биологического звена между звериным царством и хомо сапиенсом, которое давно ищут ученые.

Мы с женой вошли в ярангу. Посредине, перед пологом, в круглом очаге, выложенном валунами, весело прыгали красно-желтые стебли огня, над ними на цепи, привязанной к высокой треноге, пыхтел мохнатый от пара чайник.

— Раздевайтесь — ив полог,— сказала Кеунеут.

— А что пастухов не видно? — спросил я.

— Они. — Кеунеут отвернулась, подобрала что-то с земли,— они в стаде. Меняться пошли. Утром будут.

Мы не стали ждать второго приглашения, скинули кухлянки, валенки и, приподняв оленью шкуру, скользнули в меховую комнатку. Мягкий многослойный пол, стены и потолок из двойных оленьих шкур — мехом внутрь и наружу — начисто исключали просачивание холода. В самодельном подсвечнике горели две свечи, и тепло их мы почувствовали сразу.

В ярангу вошел сын и деловито заявил:

— Собачек накормил, что еще делать?

— Смотри, совсем настоящий чавчыв, оленевод,— улыбнулась Кеунеут.— Ты устал. Иди в полог, отдохни и согрейся чаем. Потом будешь кушать. Проголодался, наверное? Чем тебя угостить?

— Всем,— решительно сказал сын.— И еще хочу прэрэм.

— Како! — удивилась Кеунеут.— Ты запомнил?

— Ого! Мы только и помним. Очень вкусно! Прэрэм — чукотский пеммикан. Толченое свежее мясо

и жир с добавлением костного мозга и съедобных тундровых трав. Формуется колобком или лепешкой. Травы отбивают запах сырого жира, придают кушанью пряный острый аромат. В общем, даже сытый человек не откажется от этого блюда. А уж голодный.

В прошлую зиму, когда Кеунеут часто навещала нас — бригада стояла близко — и учила жену кроить и шить чижи — меховые носки, оленьи рукавицы и малахаи, она всегда приносила лепешки прэрэма.

В полог забрался сын, потер у свечей настуженные при кормежке собак руки, огляделся:

— Как тут здорово! Нам бы такой сделать.— Он впервые был в яранге.

— Держите! — Кеунеут подсунула под край полога деревянный поднос. На нем стояли чашки, лежали галеты, лепешки, сахар. Потом она дала чайник. Мы действительно намерзлись, но почувствовали это только сейчас, в благодатном тепле. Быстро выпили по чашке чая, а потом началось пиршество. Вначале Кеунеут подала рыбную и мясную долбанину — это когда мороженое мясо и рыба не строгаются, а крупно крошатся пестом в тазу, сшитом специально для этой цели из шкуры лахтака. К ней в деревянном туеске нерпичий жир. Затем свежий костный мозг, лежавший, как в корытцах, в расколотых костях, лепешки прэрэма, вяленый голец, истекающий жиром.

Затем последовало горячее: печенный на углях хариус, вкуснейшее блюдо тундры.

— Мэчынкы! — попыталась перекрыть этот рог изобилия жена: — Довольно, Оля! Иди сама покушай!

— А вот уже иду.— Кеунеут появилась в облаке горячего пара с новым подносом. На нем исходили немыслимыми ароматами крупные куски оленины, стояла кастрюлька с бульоном.

— О-го-гой! — в восторженном ужасе простонал сын.

Женщины Чукотки обладают особым умением варить оленину. При их способе варки в мясе ничего не разрушается. Чувствуешь присутствие соли и тонкий аромат каких-то необычных диковинных специй, хотя в кастрюле нет ничего, кроме воды и мяса.

— Оля, как получается такое вкусное мясо?

Кеунеут стала объяснять, а я подумал, что ужин наш имеет одну странность — никто не пришел из других яранг. Обычно к гостям сходятся все, чтобы послушать новости. Если даже все мужчины в стаде, тут должны оставаться женщины и дети. Почему же никто не заглянет в полог Кеунеут? Или она обманула и в бригаде что-то случилось? Но обман у этого народа — одна из самых тяжких провинностей. А раньше вообще не существовало такого понятия.

Женщины закончили с рецептами и перешли на новости, полученные разными путями с центральной усадьбы и из соседних бригад. Сын, раскинувшись у задней стенки полога, уже засыпал. Я выбрался наружу. Собаки лежали клубками, прикрыв носы кончиками хвостов. Пуфик устроился на Дуремаре, они часто так проводили ночи, особенно морозные. Увидев меня, Пуфик вопросительно поднял голову. Я огляделся. В лунных лучах серебрились белые ретемы соседних яранг. Они казались холодными и какими-то неживыми. Где же народ? Мне еще не доводилось бывать в стойбище, где присутствует только один житель. Что стряслось?

Пуфик вскочил и побежал впереди. За дальней, третьей ярангой возникла полоска исковерканных глыб наста. Сделав полукруг, мы вышли туда. Пуфик заворчал. Я подошел. Наст изломал трактор. Ясно. Всего несколько часов назад в бригаде были гости. Приехали на тракторе с балком и на двух «Буранах». Это их огни мы видели в отрогах сопки Нирвыкин. В бригаду пришли с верховьев Реки, из мест, где лежит Нутэнут, страна таинственных птиц.

Тревожно защемило сердце. Надо срочно узнать, что за люди. Если геологи — полбеды. У них зимой в тундре хватает работы. А если горняки или старатели — тут причина одна: поиски новых рыбных и охотничьих угодий. Вокруг приисков все выбито, вот и лезут дальше в горы, благо под рукой могучая государственная техника, контроль за использованием которой на приисках практически отсутствует.

Пуфик поцарапал в одном месте развороченный снег, там что-то блеснуло. Бутылка из-под вина.

Мы вошли в ярангу, я чиркнул спичкой. На полу валялось еще несколько пустых бутылок. Пуфик понюхал край полога, чихнул. Я откинул шкуру. Внутри, прямо в меховой одежде и торбазах, лежал лицом вниз пастух. Густой сивушный запах потек на нас. Пуфик опять чихнул и отскочил в сторону.

Я закрыл полог. Вот почему Кеунеут не захотела сказать правду: стыдно.

Такие наезды «добытчиков» — страшный бич для оленеводов. Пастухи после пьянки приходят в себя тяжело и медленно, стада оказываются брошенными порой на несколько суток и разбредаются либо разгоняются волчьими стаями, которые четко определяют отсутствие в них дежурных. Опьяневшие люди выдают браконьерам места богатых рыбалок и охотничьих угодий, которые столетьями кормили их предков, а те уничтожаются в два-три наезда.

Ночью, пока мы спали, хозяйка яранги просушила нашу одежду, вывернула кухлянки мехом внутрь:

— Будет мороз, так лучше.

Мы положились на ее опыт и не пожалели. Мороз покрепчал градусов до двадцати трех, сразу стало прихватывать обмороженный когда-то нос. Я развернул защитную полоску на малахае. В чукотской одежде есть все, чтобы оградить человека от холода. По краю малахая, охватывающему лицо, пришита полоска из плотной двойной шкуры. Когда лицу тепло, ее можно отвернуть, как воротник на шее. Но стоит задуть ледяному ветру или усилиться морозу — расправь ее, стяни внизу завязкой, и перед лицом возникает меховая, выдающаяся вперед, труба. И никакой встречный ветер не в состоянии выжать из нее теплую прослойку воздуха, образующуюся при дыхании. Не надо отворачиваться вбок, не надо хватать воздух судорожными короткими глотками, чтобы согреть его. Через эту трубу в десяток сантиметров он поступает к тебе уже теплым. И щуриться не надо: летящий навстречу мелкий твердый снег упирается в подушку тепла и обтекает ее.

Мы отошли от яранг километра три, и я рассказал об увиденном ночью.

— Я почувствовала беду еще там, когда увидела огни,— кивнула жена.

— Это браконьеры, да? — спросил сын.

Жена достала рацию. Но «Карат» есть «Карат». Такой маломощной станцией можно пользоваться на строительной площадке, а в горах трудновато. Мы не услышали ничего, кроме шумов. Дважды слабо звала бригады центральная усадьба, но могучие трески и вой затерли голос радиста. Однако жена много раз повторила в эфир: «Кто меня слышит, передайте в инспекцию Охотскрыбвода: от сопки Нирвыкин на север, вдоль Реки, идут трактор с балком и два «Бурана». Необходима проверка».

— Может, кто услышит,— сказала она, убирая рацию.— В обеденный сеанс повторим.

Кустарники тянулись вдоль Реки длинными лентами: ивняки разных видов, высокие, метра в три, ольховники. Ольха росла и лентами, и отдельными кустами, разбросанными по тундре далеко от Реки. Между ними лежали ложбинки, невысокие увалы, тянулись нескончаемые вереницы пойменных озер, засыпанных снегом. Середины их были вылизаны до зеркальной голубизны ветрами. И везде торчали эннольгены — термальные бугры. Невысокие, метра в два-три, они почти все имели на верхушках следы полярных сов. Такой бугор — излюбленное место хищниц для наблюдения за дичью: вся ближайшая округа — как на ладони. Если путь наш проходил метрах в ста, птицы не взлетали, только головы их с неподвижными глазами медленно и равномерно поворачивались за караваном, словно под контролем часового механизма.

В кустах кричали куропатки. Семейные стайки их порхали розоватыми клубками, птицы купались в пушистых белых наметах. Все полянки были исчерчены причудливыми дорожками, по бокам которых словно кто-то нахлопал раскрытым веером. При беганье в рыхлом снегу куропатки помогают себе крыльями, точно гребец веслами. Курочки на открытых местах разгребали засыпанные снегом ягодники, клевали семена растений и почки, а петушки самозабвенно орали на всю долину:

— Ке-крр-р! Ке-ке! Ке-кер-ра!

И совы и куропатки почему-то совершенно игнорировали друг друга, как будто одни не были грозными хищниками, а другие — их извечной добычей. Совы, наверное, сыты. Снег во всех направлениях был испещрен бисером мышиных следов. Мыши сновали и днем: появлялись из снежных норок под кустами, пробегали несколько метров и за считанные секунды ввинчивались под другой куст. И куропатки, по-видимому, чувствовали обилие легко доступной для своих врагов пищи, поэтому вели себя так бесшабашно.

Но однажды и они были перепуганы.

Мы шли по длинному узкому озеру, древней старице Реки. Внезапно куропатки как по команде взмыли свечками, сбились плотной кучкой, а затем брызнули широким веером в кустарник. «Ш-ш-шу-у-ух-хх!» — прошелестели крылья, и все смолкло, только подрагивали ветки там, где птицы камнями шлепались в снег и зарывались несколькими резкими движениями.

— Смотрите! — тихо вскрикнула жена.

Вдоль края кустарника летела сероватая, почти белая птица. Чуть меньше «истуканов».

— Молодая сова? — подумал я вслух.

— Нет же, нет. Приглядись.

Полет птицы никак не походил на плавный и полупарящий совиный. И высота была раза в три выше излюбленного «эшелона» сов. Движения крыльев резкостью напоминали соколиные. Несколько секунд— и птица растаяла впереди, а над тундрой повисло тревожное молчание.

— Кто это? — спросил сын.

Я пожал плечами: ничего подобного до сих пор не видел.

— Мы же читали, что зимой в заполярной тундре, да еще горной, нет летающих хищников, кроме совы и ворона,— сказала жена.

— Но вот ведь пролетела. кто-то. А тут северная сторона Анадырских гор, самая стужа и мрак.

— А как испугались куропатки? Весь день орут рядом с совами — и ничего. Только от этой птицы точно волной смыло.

Да, куропатки исчезли. И еще минут тридцать мы шли в таинственном безмолвии. Потом какой-то храбрый петушок спросил:

— Вор-вор-вор! — ответил второй.

— Кок-крах,— жалобно сказала курочка. — Какой страх!

— Нич-чего-чего! — бодро сказал первый.

Птицы постепенно разговорились, и Пуфик снова принялся гонять краснобровых красавцев, пока один из них не сразил пса, да и нас заодно совершенно неслыханной речью. С желтой заснеженной кочки он четко — мы хорошо слышали,— с расстановкой сказал подбежавшей собаке:

Пес остолбенел, мы расхохотались. Пуфик перестал прыгать мячиком по кустам и, удивленно оглядываясь, побежал следом за нартами. А может, Пуфик притих потому, что по дороге стали попадаться более серьезные следы. Вначале появились отпечатки песцовых лап, потом лисья цепочка, а когда дорогу пересек широкий, вспаханный крупными когтями след росомахи, упряжные собаки подняли шерсть в загривках, а Пуфик, вытянувшись, издалека понюхал отпечатки, поежился и прыгнул в нарты. И целых десять минут ехал на своих подопечных, пока не исчез витавший в воздухе тревожный запах свободного жителя тундры.

Уже вечерело — шел четвертый час,— когда впереди, в легкой кисее приплывшего откуда-то тумана, показались колеблющиеся серые очертания сопки. Они плыли над темными пятнами кустарников, проявлялись все резче. Вначале сопка виделась на фоне высокой гряды, оторачивающей долину, потом отпала, отодвинулась к берегу Реки, выросла и стала медленно закрывать горизонт.