Красный Дневник: Революция уже здесь (III)

В третьей главе сериала «Красный дневник» свидетель Первой мировой войны и революции Сигизмунд Дудкевич вместе с семьёй попадает на работу к помещику. Впервые за долгое время будто бы начинается размеренная жизнь: отец Сигизмунда находит работу, сам он пасёт коров и постепенно пытается смириться со смертью сестры, но впереди новые потрясения: революция подбирается вплотную к их новому дому. Поместье поочерёдно занимают то красноармейцы, то белогвардейцы, и смерть снова оказывается совсем близко к семье Дудкевичей.

(Стилистика автора сохранена)

Трагическую смерть Маруси мы все переносили даже тяжелее, чем смерть матери. К уходу матери мы уже были подготовлены, а гибель Маруси была нежданной и являлась прямым невыполнением предсмертных указаний матери оберегать младшенькую. Я лично больше месяца оплакивал Марусю. На грядках нашёл следы её босых ножек и каждый день ходил к ним и плакал. Мы все Марусю очень любили, она была смышлёная, весёлая и красивая, как ангелочек. В её смерти виноваты были мы с Домиником, и это меня ещё больше угнетало. Отец, хоть имел твёрдый характер, и то совершенно изменился: бить нас прекратил навсегда, стал любезно относиться к нам, в особенности Клару очень жалел. Он оказался действительно хорошим, любящих своих детей отцом. И я ему до сих пор благодарен за ту заботу, которую он проявлял о нас после этих двух смертей.

До весны 1918 года отец ходил по случайным заработкам, получал мало. Груня зимой тоже не работала, и мы жили впроголодь. Основной нашей пищей был каплан. Вы не знаете, что это за блюдо? В кипяток кидают лавровый лист, чёрный перец, зажаренный на постном масле (если оно есть) лук. Потом воду солят и заливают ею накрошенные в чашку сухари или хлеб. В то время это блюдо казалось нам очень вкусным. Изредка варили суп или лапшу. Весной 18-го года отец всё-таки нашел работу по своей специальности у помещика Дехтярёва, поместье которого находилось недалеко от города Ессентуки, под горой Шелудивой, куда мы и переехали.

Дехтярёв был богатый помещик. Сколько земли он имел, не знаю, но сужу по большому саду, огороду и громадному дому, где он жил. Нам он выделил небольшой домик, в котором были кухня и спальня. У него также работали военнопленные австрийцы, мадьяры и поляки, нескольких из них отдали в распоряжение отца. Само поместье располагалось в трёх километрах от горы Шелудивой. Помещик выделил отцу под зарплату небольшое количество продуктов, что для нас было большим счастьем. Груня стала работать в саду, а мы с Домиником делали всё по дому, в том числе и еду готовили под руководством отца. В свободное время бегали в сад. У отца был русский помощник, однажды он меня спросил:— Как звать тебя?— Сигизмунд, — ответил я.— А тебя? — обратился он к брату.— Доминик, — ответил тот.— Имена у вас такие, что не выговоришь. Давайте будем называть тебя Семёном, а тебя Демьяном.

Мы не стали возражать. Через месяц-полтора нас уже все называли Семёном и Демьяном. Так мы были перекрещены — и эти имена остались у нас навсегда. Так что и я дальше буду писать вместо Доминика — Демьян и себя буду называть Семёном.

На лето отец нанял меня пасти телят, принадлежащих рабочим и служащим, а Демьяна отдал в помощь одному торгашу мазутом: они ездили по сёлам на лошадях и продавали мазут. Сколько нам платили — не скажу, но знаю, что вскоре у нас стали появляться обновки, а перед тем все мы были оборванные. Теперь основной домохозяйкой стала Клара. Груня стирала, хлеб пекла и ставила на нашу одежду заплаты.

Мне сначала нравилось пасти телят. Пас я их под Шелудивой. Трава была хорошая, много цветов, телята пасутся, а я читаю. В то время я читал книги по истории России, которые доставал у учителя, обучавшего, в основном, детей помещика. Но вот когда стало жарко, телята перестали пастись и начали зыкаться, то есть от укусов оводов, которые издают звук «зы-зы-зы», поднимают хвосты и бегут домой. Потом мне понравилось, и я сам стал издавать звук «зы-зы-зы» и гонял телят. Меня спрашивали, почему так рано их пригоняю, а я отвечал: «Они зыкаются».

Революция докатилась и до наших мест. Здесь стали появляться отряды красногвардейцев и белобандитов, как их у нас называли. Отличали мы красногвардейцев от белых, если они не имели повязок, прежде всего по хвостам лошадей — у красногвардейцев хвосты коней были подрезанные, а у белых длинные — и по одежде. Красногвардейцы были одеты очень плохо; бывало, на одной ноге лапоть, на другой ботинок, а белые одевались хорошо.

В горах организовывались банды чечен, которые набегали на хутора и вырезáли всех русских, поэтому дóма мы не ночевали — уходили спать в сараи, на чердаки, залезали в молотилки. Мы, ребятишки, тоже играли в войну. Патронов было у нас много — понаделали из гильз револьверов: понабивали в гильзы пороху и вставляли камушек в дырочку, сделанную в капсуле, подносили зажжённую спичку — и получался выстрел. Я однажды из такого пистолета убил воробья. Дехтярёв вместе со своей семьёй уехал куда-то, за поместье теперь отвечал управляющий. Помощник отца ушёл в Красную гвардию, вместо него отец взял себе военнопленного поляка, который и поселился вместе с нами, имя его было Войцех. Жить стало легче, особенно когда уехал помещик: много овощей, фруктов, легко было достать пшеницу, так как управляющий побаивался рабочих и не следил, кто что берёт или несёт.

Мы с Войцехом разводили кроликов. Он оказался парень «от скуки на все руки»: чердак заполнил табаком, а зимой делал махорку и возил в Пятигорск продавать. Достал где-то отравы (стрихнина) и травил лис. Делал это так: расплавляет воск, макает в него конец палочки, застывший воск снимает с неё — и получается маленький восковой стаканчик, затем закрывается один в комнате, насыпает в восковые стаканчики немного стрихнина и залепливает их. Стаканчики намазывает жиром, к палке привязывает поджаренную какую-нибудь птицу или крольчонка и идёт подальше от хутора. Затем тянет рядом со своим следом привязанное на палке мясо, а через сорок-пятьдесят метров бросает на след от мяса восковые стаканчики, начинённые стрихнином.

На другой день идёт и собирает лис. Дело в том, что лиса нападает на след от мяса и бежит по нему, добегает до воскового стаканчика, проглатывает его — и тут же дохнет. Часто я с ним ходил на эту своеобразную охоту. Лисьи шкурки продавал в Пятигорске.

Зима 1918–1919 года прошла сравнительно тихо: бои были далеко от нас. У Войцеха вместо чемодана была солдатская сумка. Мы с Демьяном нащупали в ней обойму патронов и взяли их оттуда. Порох высыпали, пули в патроны позатыкали обратно и положили опять в сумку.

С наступлением весны белые подходили всё ближе к нам. Вот однажды уже стали стрелять недалеко от нашего хутора. Я залез на чердак и оттуда увидел, как белые подходят цепью, стреляя на ходу по хутору. В это время к нашему дому подъехал на лошади молодой красногвардеец и из-за угла начал стрелять по белым. Я слез с чердака и кричу красногвардейцу: «Убегай! Белые уже в хутор зашли!». А он мне: «Ничего, пацан, не бойся! Мы ещё вернёмся». Вскочил на лошадь и ускакал. Наш Войцех тоже схватил свою сумку и побежал через сад в камыши. Вскоре несколько белых солдат подбежали к нашему дому. Я стоял на пороге. Один из них спрашивает меня:— Кто стрелял?— Какой-то дядька на лошади, — ответил я.— А где он?— Вот туда поскакал, — я указал в сторону речки.

Они ушли. Потом один из них вернулся, зашёл в комнату и пристал к отцу:— Снимай костюм!— Руби и сам снимай, только он будет в крови, — спокойно ответил отец.

Солдат кинулся к отцу — мы подняли крик. В это время заходит офицер и как крикнет на солдата: «Вон отсюда!». Тот заложил шашку в ножны и уже на пороге, обращаясь к отцу, сказал: «Подожди, я ещё вернусь!». Офицер стал расспрашивать, чьё это поместье и где хозяин. Уходя, сказал: «Хозяин скоро вернётся — краснопузым подходит конец». После ухода офицера мы все вышли на двор. По хутору проходили белые солдаты, пешие и конные, одеты все были в английское новое обмундирование.

Часа через полтора смотрим — ведут нашего Войцеха. Он увидел нас, что-то стал говорить и показывал на отца. Отец направился к нему и стал объяснять солдатам, кто он такой, а один из солдат говорит: «А зачем ему патроны нужны были?». Верховой закричал на отца и ударил его плетью. Отец вернулся и сам с собой рассуждает: какие патроны у него могли быть? Я тогда рассказал, чтó за патроны, и признался, что мы из них порох повысыпали. «Вот дурак, нужно было ему убегать, да ещё с патронами», — повторял отец, нервно ходя по комнате. «Пойду выручать», – не вытерпел он и пошёл в дом, куда повели Войцеха. Минут через сорок вернулся, говорит: «Поздно! Расстреляли, сволочи, — за сараем лежит».