Кому мстить? И за что?

– Юрий Шмильевич, а на самом деле вам сколько лет?

Юрий Айзеншпис фотография

– На самом деле шестьдесят. А что?

– Просто разночтения: некоторые пишут, что вы 1947 года рождения.

– 45-го, 15 июля. Но, кстати, шестьдесят мне никто не дает. Да и сам ощущаю себя молодым: физически, морально, духовно. И папа я молодой – сыну тринадцать недавно исполнилось. Правда, в последнее время, когда в магазине или во дворе, бывает, обратится кто: «Молодой человек!», я мысленно усмехаюсь…

Айзеншпис отвечает как-то рассеянно, через секунду я понимаю причину. «Сколько же можно спать!» – возмущается он. Встает, прерывая едва начавшуюся беседу, и как есть, в тапочках идет будить соседа по лестничной площадке. Сначала долго звонит, затем стучит в дверь кулаком, пяткой. До тех пор, пока в дверном проеме не появляется физиономия небезызвестного Отара Кушанашвили. «Извини, Шмильич, иду, только что лег», – оправдывается Отар. «Если договорились в девять, значит, в девять! – удовлетворенно констатирует Айзеншпис, возвращаясь. – И что вы там высматриваете? – это уже вопрос ко мне, разглядывающему ярлыки многочисленных дисков современных исполнителей от Александра Градского (на «А») до Юрия Антонова (на «Ю»), в алфавитном порядке заполнивших стеллаж от пола до потолка. – Думаете, это моя коллекция? Напрасно».

– Что же вы слушаете, Юрий Шмильевич?

– Понятно. Кроме ваших воспитанников, какая еще музыка звучит в этом доме? На этой шикарной аппаратуре.

– Только та, что по радио.

– А для души?

– Классика: «Битлз», «Роллинг Стоунз» начальный, Элвис Пресли, Литтл Ричард, Билл Хелли, «Моди блюз»… Вот в двадцать лет у меня была коллекция: 7 тысяч виниловых дисков.

– Они пропали?

– Конфисковали правоохранительные органы после суда. И распродали. По три рубля. То, что стоило как минимум 25 за каждую. Своим же и продали… Теперь похвастаться нечем. Вот вы рассматриваете стеллаж с дисками. Это все так, для работы, это мне нужно только как продюсеру.

Приходит Отар Кушанашвили (О.К.), и мы продолжаем разговор «на троих».

– Юрий Шмильевич, а вы давно себя продюсером почувствовали?

– Тогда еще существовали государственные Москонцерт, Росконцерт, Союзконцерт. Тогда радио и телевидение абсолютно принадлежали государству, никаких частных музыкальных каналов, никаких частных средств информации не было. И я тогда начал работать с группой «Кино» (1988 год. – Ред.) именно как первый в стране продюсер.

- О.К.: Никакой Шмильич не продюсер. Я вспоминаю один свой разговор с Фридляндом, когда он жаловался, что Айзеншпис своим отеческим отношением к артистам их портит. Таким, как Фридлянд, плевать на артистов, для них это всего лишь строительный материал, заменяемые люди. Они не понимают, почему Шмильич так возится со своими, опекает их, мучается головной болью оттого, что у Билана нет квартиры.

– Сосед ваш правду говорит?

– Про Фридлянда не знаю. Может быть, и существуют такие отношения продюсера и артистов. Но я, конечно, артистом занимаюсь полностью. В том числе вмешиваюсь и в их личную жизнь. Взять группу «Динамит» – помог всем, чем мог. И так же с Димой Биланом. Он же не москвич, он родился под Нальчиком в большой многодетной семье. Когда мы с ним познакомились, Дима жил в общежитии Гнесинки. Сейчас – хорошую квартиру снимает. Однако мы уже подумываем над тем, как приобрести ему настоящее личное жилье. Это сложный вопрос. И финансово, и организационно. Но он знает, что я об этом забочусь. Он не в состоянии это решить, а я. Я человек, на которого можно положиться.

– А правда, что другому вашему воспитаннику, Сташевскому, вы даже невесту нашли?

– И как же после всего, что вы для него сделали, он «посмел» бросить вас? Почувствовал себя крутым?

– Когда я с ним познакомился, он был никто и звать его никак. Человек из глухой молдавской провинции. Они переехали в Москву и жили с мамой в одной 12-метровой комнате коммунальной квартиры. Первый раз я его встретил в клубе, он играл на рояле. Просто играл какие-то песни. Когда мы с ним начали работать, он смотрел мне в рот. Но успех, он меняет человека. Однако ни я Сташевского не выгонял, ни он меня не бросал. Закончился контракт – после чего мы решили, что больше не работаем вместе.

– Жалеете?

– Нет. С самого начала он был продуктом – пластмассовым, искусственно созданным. Мне тогда, после «Янг Ганз», Линды (1994 г. – Ред.), захотелось сделать из… ничего конфетку. Тотальная коммерция еще только зарождалась, так что создание такого продукта, который будет ходить, кривляться, петь под фонограмму, не так дорого стоило. И я его создал. Может быть, этим примером я заразил других – таких, как Сташевский, сейчас у нас очень много.

– Теперь раскаиваетесь, что подали дурной пример?

– Нет. В бизнесе все средства хороши. А я именно на этом примере показал роль продюсера в шоубизнесе.

– Но вернули вложенные средства?

– Может быть, даже заработал. На мороженое. А что?

– Да нет, ничего. Вот, говорят, Айзеншпис жадный.

– Ха-ха! Все что угодно можно про любого наговорить. Для того же, чтобы сказать, жадный человек или нет, нужно просто его знать очень близко. Я себя знаю, и я могу сказать про себя, что я не жадный.

- О.К.: Шмильич, ваша сестра и ваша семья, которых вы содержите, это подтвердят, думаю, даже без пыток.

– Возможно, эти сплетни из-за того, что стараетесь не платить за эфиры, за публикации.

– Тогда, когда необходимо, я плачу. Понимаете? Прежде чем создать имя, действительно нужно потратить деньги: купить хороший костюм, хорошую песню, хороший эфир. Допустим, я клип решил снять. Настоящий. Тогда меня не интересует, сколько он будет стоить. Вот недавно сняли клип «Динамита» – одна дорога во Вьетнам стоила 30 тысяч долларов. Теперь я снимаю клип Билана в Панаме, там очень красиво, 17 человек везу, обойдется работа в 120 тысяч долларов. И мне не жалко денег на это. Но когда я приезжаю в Гродно (областной белорусский центр. – Ред.) и на местном радио меня просят заплатить, мне даже 100 долларов жалко.

- О.К.: А сколько денег заплачено Дайане Уоррен, которая чуть ли не мультимиллионерша (она работала с Селин Дион, Уитни Хьюстон, Рики Мартином. – Ред.), за одну только песню. Кстати, первый случай, когда композитора мирового уровня подрядили на работу. Сколько заплатили-то, Шмильич?

– Порядка ста тысяч. За песню.

– За одну?! И зачем? Что какая-нибудь Ира Петрова из Калуги знает про Дайану Уоррен?

– Может, и ничего, но она услышит и, может быть, заинтересуется, откуда такая непохожая на все советские песня. Может быть…

– Теперь понятно, откуда такие высокие цены на билеты.

– На самом деле билеты – не мой вопрос, это вопрос организаторов на местах. Мы в это не влезаем. Наверное, они могли бы с нами посоветоваться, но, как правило, не советуются.

– Я тут недавно где-то прочитал про ваши последние гастроли в Алма-Ате: будто вы не отобедали со спонсорами, хотя в условиях контракта это было прописано. И вообще вели там себя резко, грубо, никого не подпускали к кумиру, а кто настойчиво пробивался, отталкивали.

– Мы не обедаем и не ужинаем со спонсорами ни в Алма-Ате, ни где бы то ни было. В остальном – все точно: требовал полной изоляции Билана. Было. Правда, преподнесено все так, будто я такой злой человек, монстр. Но разве артист перед выступлением не имеет права побыть один, чтобы сконцентрироваться, настроиться на выступление? Его же буквально одолевают толпы поклонников. Они там пишут, что я какую-то девчонку оттолкнул. Не помню. Может быть, и оттолкнул. Но это значит только то, что я сделал за кого-то его работу. Секьюрити наши, знаете, вместо того, чтобы охранять артиста, пускают к нему друзей, родственников. За ними остальные начинают ломиться, и начинается такой бардак, что надо просто уносить ноги, чтобы уцелеть.

- О.К.: Если брать за отправную точку наблюдения 1992 год, то Айзеншпис сейчас и тогда – два разных человека. Он был более резким, более жестким, мог в одночасье построить отношения и в одну секунду уничтожить их. Теперь Айзеншпис 8 тысяч раз подумает, прежде чем обидеть кого-то или с кем-то испортить отношения. Я не знаю, как это назвать: мудростью, возрастом или как-то еще, но он не идет ни на какие обострения.

– Как-то выбивается из этого ряда драка в «Московском комсомольце».

– Во-первых, история годичной давности. Во-вторых, драка – это большое преувеличение. Всего лишь не сдержал эмоции. Я ревностно отношусь к тому, что пишут в прессе. Не обо мне, я привык. Но не привык и не хочу привыкать к тому, что обижают или оскорбляют моих артистов. Незаслуженно! Или провоцируют, или какие-то двусмысленности пишут. Безусловно, иногда не могу справиться со своими эмоциями. Когда очень утомлен или раздражен в силу различных обстоятельств. Тогда могу высказать все, что думаю. Могу даже тряхнуть слегка человека. Так это же не означает, что я его избил или побил.

- О.К.: Шмильич, а некоторые не ждут стечения обстоятельств. Вот Шевчук в интервью, которое у вас здесь на кресле валяется, говорит в ответ на вопрос про цензуру: «Да куда же без нее? Вот на «Первом канале» есть такой деятель, музыкальный директор, его фамилия Аксюта, я просто с ума с этим дураком сходил».

– Почему ему можно, а вам нельзя?

– Потому что сам он дурак, если так говорит.

– А вы с «Первым каналом», судя по всему, дружите?

– Я со всеми дружу.

– Между тем на вручение премии «Муз-ТВ» вы не пошли, и только по этой причине тарелка с яблоком за «лучшего исполнителя» досталась не вашему подопечному, а Меладзе. Правда ли, что был упреждающий звонок с «Первого канала», чтобы вы не ходили, иначе перекроют кислород?

– Нет, никто мне оттуда не звонил. Никто не предупреждал. Это было мое решение. И вызвано оно было нетактичным разговором, который накануне состоялся с одним из организаторов этой премии. Он задел мое самолюбие. Очень нетактично, некорректно себя вел.

– Ставил условия?

– Не ставил, но думал, что разговаривает с человеком, который от него зависит. А я независимый человек. Только поэтому в последний момент я передумал идти. Сразу последовали штрафные санкции: артист Дима Билан, группа «Динамит» больше не появляются на «Муз-ТВ».

– Крутой звонил?

– К счастью, нет. Я Крутого всегда очень уважал. Может быть, уважаю и сейчас. Я ведь знал его другим: теплым, отзывчивым, добрым человеком. И то, что случилось сейчас. Я понимаю, что в этой сложной жизни, где сплошные дебри, нужно уметь выходить из леса. А он запутался в своих взаимоотношениях. Потерял ориентацию в лесу, и у него началась паника. Это ему мешает сейчас правильно оценивать ситуацию, но рано или поздно, надеюсь, он все-таки выйдет из этого состояния паники.

– Нелегко лавировать независимому продюсеру между монструазными держателями эфира?

– Лавировать нетрудно. Если быть самим собой. Пробиться с новым артистом, учитывая сегодняшнее состояние шоубизнеса, его корпоративность, мафиозность, трудно.

– «Учитывая мафиозность»? А вы разве не из тех самых?

– Да какой я мафиози?! Я что, кому-то угрожаю? Кому-то в силу амбиций стремлюсь перекрыть путь на музыкальный олимп? Нет. И я не считаю, что другие продюсеры-конкуренты мешают мне. Мешает корпоративность. Это стало проявляться еще со времен Лисовского, который пытался монополизировать рынок. Окончилось неудачей – ЛИС’C лопнул. Но на смену ему пришли другие корпорации в лице арсов, русских медиа-групп, первых каналов.

– С вашим нынешним подопечным вы, однако, пробились. Кажется, года три на это ушло?

– Чуть меньше… Пробились. Я, конечно, независимый человек, но всегда понимал: чтобы реализовать планы продвижения своих артистов, нужно подстраиваться, прогибаться. И конечно, спасибо друзьям, спонсорам.

– По приблизительным оценкам, хотя наверняка у вас есть и точная бухгалтерия, сколько уже денег вложено?

– Трудно сказать. Немало.

– Давайте я назову некие цифры, а вы выберите. Триста тысяч, полмиллиона, семьсот тысяч долларов?

– Тем не менее вы не продали его иностранным продюсерам за три. Или это пиар-легенда?

– Это было реальное предложение. Только не от иностранцев. Сейчас такое время, что у бизнесменов есть свободные деньги, и они ищут, куда их можно вложить. Многих привлекает шоубизнес. Некоторые, увидев Диму Билана, оценив его потенциал, решили приобрести этот бренд. Я долго сомневался, но решил: нет! Это мое детище. Как можно его продать!

– Но покупатели, они же не благотворительностью решили заняться, они же надеялись деньги вернуть?

– Конечно. У них была целая программа.

– Получается, что и вы, занимаясь этим проектом (никто, надеюсь, не обидится), планируете в течение какого-то времени заработать столько же или даже больше?

– По крайней мере, могу сейчас сказать, что все затраты он покрыл и уже приносит прибыль.

– Артист в прибыли участвует?

– Безусловно. Существует контракт. Он не носит кабального характера, как у других продюсеров. С каждым успешным годом доля артиста увеличивается: от 10 процентов в начальной стадии до 40 через три года.

– И так же – расходы?

– Нет. В расходах участвует только продюсер.

– Юрий Шмильевич, у вас такая большая квартира. У вас есть жена, сын. Почему вы живете один? Надоело принудительное «общежитие»?

– Нет. Просто не сложилась семейная жизнь. Сын и жена живут в соседнем доме. Меня это больше устраивает. Почему это так получилось? Не знаю, у всех по-разному бывает. Многие мои знакомые живут с любимой женой в идиллии. Другие разводятся, сходятся, по новой женятся. Такой калейдоскоп. А некоторые, даже моложе меня, живут одни.

– Но вы с семьей общаетесь?

– А как же! Сын, когда есть возможность, всегда ко мне прибегает. Я с ним езжу куда-нибудь, мы ходим на выставки, общаемся – хорошо, что он такой взрослый.

– Его как зовут?

– Михаил. Он меня очень любит. Я рад, что у меня такой сын. Он такой продвинутый. Обо всем имеет свое мнение. Любит моих исполнителей, поскольку он их всех знает, дружит с ними. Большой любитель Интернета. Увлекается недвижимостью в разных странах.

– То есть?

– Интересно ему, где сколько что стоит: квартиры, дома, земля. Так что можете проконсультироваться, если решите виллу в Испании покупать. Он много ездит. За границей в течение года бывает раз пять-семь. Я поддерживаю его интерес к такой жизни.

– С матерью ездит?

– Да. Вот сейчас они где-то, я даже не успеваю следить, где. Приедет – и сразу полетит в Австрию на какие-то скоротечные курсы немецкого языка.

– Учит немецкий?

– Здорово!

– Я, по крайней мере, не жалею денег на его образование, на отдых, на его интересы. Поощряю его. Он любит хорошо одеваться. Любит телефоны.

– Ну, это наследственное. Известна и ваша тяга к хорошим телефонам: кажется, ни одна новая модель мобильника не проходит мимо ваших рук.

- О.К.: У него в ящике стола сейчас штук сто лежит! Не все звонят, зато на все звонки он отвечает. Буквально позавчера ночью позвонил какой-то человек: «Юра, помнишь, как я тебе все доставал: икру, мебель, холодильник в таком-то году?» Судя по виду Айзеншписа, он мучился, для этот разговор и стараясь вспомнить. Потом: «Да, точно: Ерофеич! Как же я мог забыть! Вам что-то нужно?» А когда положил трубку минут через сорок, говорит: «Убей меня, не помню, кто это был». Однако отрицать, что ему доставали хорошую мебель в таком-то году, не смел.

– У меня всегда была тяга к настоящим вещам. Я ведь занялся тем, за что меня в СССР посадили, потому, что в советских магазинах нельзя было купить хорошую аппаратуру, хорошие инструменты, хорошую технику, пластинки, костюмы. Все это можно было приобрести либо в спецмагазинах «Березка» за чеки, либо у иностранцев или у наших дипломатов. За доллары.

– Юрий Шмильевич, а почему именно вас посадили? Ведь существовала целая индустрия – не вы же один этим занимались.

– Вопрос не ко мне. Другое дело, что я, с одной стороны, как бы понимал, что действительно занимался незаконным по тем временам делом. С другой – я также понимал, что раз мне приходится заниматься этим незаконно, то как-то не так все здесь устроено. Распродажа коллекции пластинок и другого конфискованного у меня имущества только утвердила меня в таком мнении. Поэтому и наказание не вело к исправлению. Особенно суровое и жестокое наказание. Оно только озлобляло. Человек вообще мог озвереть, потому что он содержался в таких условиях, где не было добра, была одна только злость и жестокость. Любой после этого стремился к реваншу. Мало кто подвергался исправлению. Я тоже, когда вышел, не имея ни копейки, продолжил заниматься тем, чем занимался до осуждения. Только более осторожно… Все равно попался во второй раз.

– Не понял.

– Не мог же я на 17 лет сразу сесть. Сначала я сидел 7 лет и 7 месяцев, а второй раз – 10 лет. Хорошо, что когда в 86-м году вышел, то все уже поменялось. Подул ветер перемен. Частное предпринимательство было возведено в панацею от государственных бед. А то бы опять посадили.

– Юрий Шмильевич, когда вы вошли в силу, не было желания отомстить, как граф Монте-Кристо, или, грубо говоря, дать по башке людям, которые отняли у вас 17 лет свободы.

– Нет. Кому мстить? И за что? Они же были частью системы. Работала машина по выполнению государственного заказа, и я попал в жернова этой машины.

– А сейчас разве по-другому?

– Это же государственная машина. И раз такое государство, то что. Сейчас, правда, можно уехать. Но мне не хочется.